San.Bore

на Пикабу
поставил 908 плюсов и 199 минусов
проголосовал за 0 редактирований
1302 рейтинг 0 подписчиков 201 комментарий 8 постов 2 в горячем
0

Hard Blog

30 октября 2012 года песня группы 25/17 «Будь белым» попала в федеральный список экстремистских материалов решением Эжвинского районного суда города Сыктывкара. Экстримисты? Вы там, в Республике Коми, много об экстремизме знаете? Это ж надо было, вместо того, чтобы заниматься своей линией, потратить время и запретить песню, в которой высмеивают наших подростков, подражающих западным музыкантам. В России есть масса других исполнителей, вроде Элджея и ему подобных, которых пороть надо. На них обратите внимание. Ну а вот и сам текст:


Пародисты читают реп, педерасты читают реп,

содомия в цирке, вертеп, скоморохи, бАратины. Ваши косяки, грехи мы записываем, запоминаем, потом предъявим, обещаем.

Глаголы рифмуем так, что только в путь.

Могу пройтись по существительным: жуть, муть, такое творчество, суть в том, что оно не настоящее, как грудь Памелы, молодой человек, вымой рот с мылом, ты чё всерьёз?! Какие бифы, какие диссы? У нас за меньшее ломали нос, молокосос, внимание вопрос: ну сколько можно говорить одно и то же?


Никогда белый русский подросток не станет похожим на чернокожих бандитов, даже если на пляже валяться будет всё лето – будь самим собой,

будь белым – цени это.


В объекте для подражания, не замечая изъяна, как обезьяны устроили соревнования: у кого громче голос, у кого длиннее писька, кто гондурас, кто полупокер.

В песне о страстной любви к чьей-то киске, хорошо хоть не к пёсику и под Клиффорда Смита все очень круто косим мы!

Слышь, молодёжь! Хорош жевать сопли, к тому ж чужие.

Сынка, тьфу, выплюнь каку, если б я был твой батя, всыпал бы тебе по 25-е число 17 раз ремнём с армейской пряжкой,

только ты ж на меня заяву напишешь, меня закроют за нанесение особо тяжких. Как ни пляши, ты не Джон, не Пабло, ни Мишель – Ивашка! Веришь, нет?! Мне самому тошно говорить одно и то же.


Ну как вам текст с радикальным подтекстом? Почему я решил написать об этом? Объясню. В моей машине такие песни воспроизводятся регулярно. И иногда мои близкие друзья с подколом говорили: «Она же запрещена», «Им там что, заняться не чем?». Я в ответ пожимаю плечами. Так вот, если нас читают товарищи оперуполномоченные: парни, не занимайтесь ерундой. А если вам охота бороться с реальным экстремизмом и терроризмом, познакомиться с ним вживую, – напишите рапорта на перевод в Дагестан, Ингушетию, КБР. Ваканты имеются. В следующем посте расскажу еще об одной "запрещенной" песне, но уже в исполнении группы ГРОТ совместно с 25/17. Интересно ваше мнение. Жду комментарии.

Hard Blog Текст, Особое мнение, Экстремизм
Показать полностью 1
-6

Не трогай меня!

Возле подъезда на двух табуретках лежал гроб. Ромка Масленников попросил меня помочь с похоронами. Там ещё ребята с работы были, три человека, и я четвертый.

Вот лежит в гробу его дед. Может нет, я не знаю, сам Ромка не пришёл, у него смена сегодня. Стоят три женщины старые, девушка и ещё два старика.

Снег пошёл мокрый, мужики гроб крышкой закрыли, а сами в подъезд зашли. Все остальные тоже зашли за ними. Я один не пошёл, под козырьком остался стоять. Стою смотрю как мокрый снег на гроб падает. Я посмотрел, никого нет вокруг, на улице пусто, подошёл, открыл крышку аккуратно и залез в гроб. Лежу на покойнике, не шелохнусь, чтобы с табуреток не упасть.

Видимо снег прошёл, люди начали ходить вокруг. Я думаю, вот сейчас откроют, а там я. Напугаются наверное, заорут, смешно будет посмотреть. Потом лежу, думаю, - Чет глупо как-то, люди старые, не поймут, а ещё хуже, кого удар хватит. Ладно, позже вылезу. Гвозди наживили, перенесли в автобус. Ехали до кладбища долго, чуть не уснул. Приехали.

Сейчас понесут и я вылезу. Потом, чет думаю, - Глупо как-то, я этих мужиков с работы даже не знаю толком. Потом будут ржать надо мной, за дурака посчитают, ну нахер. Гвозди вбили. Опустили меня в могилу. Закопали. Ну, думаю, дела, начерта я в гроб полез. Всё вот эта моя, экстравагантнось мнимая, всё хочется быть не таким как все, сделать, что-то этакое. Это ведь даже не нужно никому. Помню в школе всё Ольгу хотел впечатлить. То с бинтом приду на шее, то стенгазету рисую, ну и толку. Где она сейчас эта Ольга. Я вот в гробу лежу со стариком. Похоже все разошлись. Крышка тяжелая, конечно, мерзлой землёй придавили. Вот блин, задача. Телефон. Кому я позвоню? Маме, Папе? Сане позвоню, он откопает. Только я не знаю где я. Северное наверное. А как он найдёт. Да просто скажу ему, хоть поржом. Блин, телефон сел. Ладно. Скоро воздух кончится. А если нет, что я буду есть. Пальцы, уши? Фу, противные стариковские уши. - Ах ты черт! Ну нахуя я всё время делаю, то что делаю! Ну хорошо, пускай я тут умру, пускай.

В тот день Виталя Попов поссорился со своей девушкой. Он стоял и курил на балконе пока она собиралась уходить. Даже когда пошёл мокрый снег, он не ушёл, ему казалось это романтичным. Тут он увидел что происходит внизу. Он вернулся в квартиру, Маша стояла в дверях и надевала кроссовки.

- Маша, там внизу в гроб с покойником залез какой-то пацан.

- Не трогай меня! - и она ушла.

- Ты слышишь что я говорю? Ну и похуй!

-1

Июль

- И теперь, когда нас отделяет столько десятков лет, я наконец могу пообщаться с тобой, рассказать три правды, по одной на каждую из моих голов, и четвертую – от сердца.


Я не был готов, что ты появишься в моей жизни – и это первая правда. Это было меньше всего ожидаемо, потому что – ну вот он я, бесстрашный, не испытывающий привязанностей ни к людям, ни к городам, легкий на подьем – вдруг встречаю тебя, и больше не могу бросить все на рассвете и улететь, как всегда мог.


Я попытался, конечно – но поднявшись вверх ощутил такую тяжесть, так этому испугался! Откуда этот груз, кто подбросил мне внутрь, видимо, пока я спал, разогретые до накала камни? Боль заглушала все, а потом ты позвала меня по имени – и камни внутри рассыпались, стали теплыми искорками, садом из цветов. И я вернулся.


Правда вторая – я не смог тебя полюбить, сколько бы не пытался. Да, я спасал тебя от камнепада, остужал слишком горячий чай, собирал для тебя чернику в горных расщелинах, делал украшения из вулканической лавы, вплетал жемчуг в красивые твои волосы, построил дом, приснившийся тебе в детстве – и не любил.


Поэтому счел, что продолжать быть вместе – не честно, а я пообещал никогда не лгать. Мне пришлось улететь, пришлось – потому что иначе мой обман уничтожил бы тебя. И с тех пор каждый день для меня - сражение с драконом (то есть с самим собой), и спасение – каждый вечер, потому что ты все еще умеешь мне сниться, во сне смеешься, камни внутри превращая в сад.


Правда третья - я любил тебя еще до момента своего рождения. Правда четвертая – я и родился по-настоящему только при нашей встрече.


И она дочитывает письмо, целует неровные буквы. Идет заваривать чай, смеется.

Думает, сильно ли он удивится, когда узнает, что по человеческим меркам времени с момента его ухода прошло приблизительно полчаса. Какие только не случаются чудеса посреди июля.

© кит не спи

412

Вера Августовна.

Она родилась в Париже. Отец — француз, известный математик, профессор Сорбонны. Мать — испанка, филолог.


Ее воспитанием занимались мать и четыре гувернантки. Англичанка, которую она не любила за высокие требования по гимнастике. Немка учила немецкому языку, и потом Вера любила читать по-немецки. Француженка преподавала хорошие манеры, светские привычки. И еще была гувернантка, ответственная за ее наряды.


С четырех лет Веру обучали музыке. Педагогом был великий французский пианист Альфред Корто.


В четырнадцать она играет с самым знаменитым в мире оркестром под управлением Артуро Тосканини. От ее исполнения Бетховена приходит в восторг Ромен Роллан. В те же четырнадцать начала концертировать, объездила всю Европу и Америку. В пятнадцать закончила Парижскую консерваторию и поступила в Венскую академию музыки.


В ее распоряжении лучшие концертные залы Европы. После гастролей в Америке самая крутая фирма в мире — «Стейнвей» — предложила Вере Лотар играть на своих роялях и доставляет инструмент на любой концерт, даже в малодоступные горные районы Швейцарии. А в знак благодарности за согласие и рекламу «Стейнвей» дарит ей свои рояли. Это поистине царские подарки.


Кстати, у Ярослава Кирилловича Голованова я прочла: «…качество роялей «Стейнвей» зависит от травы, где паслись овцы, из шерсти которых сделан фетр на ударяющих по струнам молоточках».


Ну значит, европейское и американское турне… успех, успех, успех… она молода, красива, богата, счастлива… влюбленные молодые люди…


Она выбрала не совсем молодого, совсем не богатого. Выбрала нерасчетливо, безрассудно, просто потому что полюбила. Как скажет потом ее друг, режиссер Владимир Мотыль: пошла за чувствами.


Отец ее имел тягу ко всему русскому. Он и детям своим дал русские имена — дочь назвал Верой, сына — Дмитрием. И ввел ее в круг своих друзей. Там она и встретила будущего мужа — Владимира Яковлевича Шевченко, инженера-акустика, создателя смычковых инструментов, «русского Страдивари».


Его отец эмигрировал из России после революции 1905 года. Володя был тогда подростком. А в 1917-м отец вернулся на родину. Сына же оставил в Париже продолжать образование.


Владимир Яковлевич мечтал вернуться в свою страну. И вот наконец добился разрешения вернуться. И приехали они с Верой в Ленинград, о господи, в 1937 году. Он, она и двое его сыновей от первого брака.


Поселили их в крохотную комнату в общежитии, работы не было, жить не на что. Он подрабатывал где мог. Она продавала свои парижские платья.


По законам того страшного времени все отнеслись к ним очень подозрительно.


Впрочем, нет, не все. Заступничество великой пианистки Марии Вениаминовны Юдиной позволило Вере Лотар-Шевченко получить «соответствующую исполнительскую категорию» и начать работать в Ленинградской государственной филармонии.


В 1941 году, перед войной, Владимира Яковлевича Шевченко арестовали.


Со всей своей французской отвагой и темпераментом, в котором бурлила мамина испанская кровь, Вера кинулась в НКВД и стала кричать, путая русские слова и французские, что муж ее — замечательный честный человек, патриот, а если они этого не понимают, то они — дураки, идиоты, фашисты и берите тогда и меня…


Они и взяли. По статье «сто шешнадцать пополам».


И будет Вера Лотар-Шевченко тринадцать лет валить лес. В Тавде Свердловской области.


Узнает о смерти мужа в лагере и детей в блокадном Ленинграде. Не сразу узнает.


Многие годы пишет мужу в никуда. Строчка из одного ее письма мужу — из лагеря в лагерь: «Мы еще будем жить настоящей жизнью».


Сволочи! Знали же — был еще тот учет и контроль! — что нет ее мужа в живых.


Первые два года в лагере умирала. А потом сказала себе: раз не умерла, значит, надо жить. Следовала завету Бетховена всем страждущим: Stirb oder Auf! Умри или Будь!


* * *


Освободилась в Нижнем Тагиле. И прямо с вокзала в драной лагерной телогрейке из последних сил бежала поздним вечером в музыкальную школу, дико стучала в двери, умоляя о «разрешении подойти к роялю»… чтобы… чтобы «играть концерт»…


Ей разрешили. И тут она первый и последний раз в жизни испытала страх. Никак не могла решиться дотронуться до клавишей.


Пальцы пианиста деревенеют, если он не играет даже один день. А она тринадцать лет не прикасалась к роялю.


Ей казалось: вот Шопена сможет играть, а Баха не сможет… смогла и Шопена, и Баха… а вот Бетховена не сможет… смогла и Бетховена…


У закрытой двери, не смея зайти, рыдали навзрыд педагоги. Было же понятно, откуда она прибежала в драной телогрейке.


Играла почти всю ночь. И заснула за инструментом. Потом, смеясь, рассказывала: «А проснулась я уже преподавателем той школы».

Директор музшколы — Мария Николаевна Машкова — была первым человеком, кто пригрел и приютил ее в Нижнем Тагиле. Взяла на работу иллюстратором, поселила прямо в школе. Вера Августовна играла детям любую классику, о которой на уроке говорил педагог. Счастливые те дети! Кого слушали…


На первую свою зарплату возьмет напрокат кабинетный рояль. На вторую: сошьет себе черное концертное платье в пол. Явно для филармонических стен, хотя до них было ох как далеко.


А потом, скопив денег, купит шубу. После лагерной или с чужого плеча одежды — это ж такое женское счастье идти по снежному Тагилу в новой теплой элегантной шубке.


И вот как-то поздним вечером догоняют ее два бандита, нож к горлу и говорят: «Раздевайся! Гони шубу!» «Чего?! — вместо того чтобы испугаться, впала во гнев Вера Августовна. — Это моя первая одежда после лагеря!» Бандиты растерялись: «А ты где сидела? Кто был начальником?» Разговорились, нашли общих знакомых. Потом они галантно проводили ее домой и сказали: «Извини, не знали. Ходи в своей шубе спокойно. Больше тебя в этом городе никто не тронет!»


А когда через несколько лет перед первым ее концертом в Уральской консерватории ведущая заглянет в гримерку, чтобы проверить, прилично ли выглядит Лотар-Шевченко, и, удивленно-одобрительно оценив то самое черное в пол платье, удалится — Вера Августовна скажет, улыбаясь: «Она думает, я из Тагила. Она забыла, что я из Парижа».


Кстати, о Париже. Ее звали туда вернуться. Там оставались родственники. Но она неизменно отказывалась. Объясняла: «Это было бы предательством по отношению к тем русским женщинам, которые поддерживали меня в самые трудные годы в сталинских лагерях».


В 1957 году ее нашел старший сын Владимира Шевченко Денис. Он выжил в блокадном Ленинграде. Потом ушел на войну. После войны продолжил дело отца — стал мастером-акустиком, создателем смычковых инструментов. И тоже был очень талантлив — получил Большую золотую медаль Международного конкурса альтов в Италии.


В 1965 году о Вере Лотар-Шевченко рассказал в «Комсомольской правде» Симон Соловейчик. А позже много писал о Вере Августовне мой друг и коллега Юрий Данилин, который в те годы был собкором «Комсомолки» по Западной Сибири.


Последние шестнадцать лет своей жизни Вера Лотар-Шевченко жила в Академгородке под Новосибирском.


* * *


Она не просто восстановится после лагеря как музыкант, но и начнет активную гастрольную деятельность. Москва, Ленинград, Одесса, Омск, Свердловск, Чита, Хабаровск, Красноярск, Львов, Киров, Киев…


Иногда к ней возвращалось французское легкомыслие.


Как-то в предновогодний вечер Вера Августовна прикатила к Данилину в корпункт «Комсомольской правды» на такси (двадцать пять километров от Академгородка) и с порога объявила: «Будем кутить!» «Давайте здесь», — предложил Данилин, понимая, что такое предпраздничная ночь в городе. Но понимание реалий ее никогда не интересовало. «Здесь надо работать, а не кутить», — сказала она о корпункте.


И вот они поймали на улице какую-то случайную, но дорогую машину и долго, долго ездили по городу в поисках романтического места. Вдруг — кафе «Волна». «Что значит — «Волна»?» — спросила Лотар-Шевченко. Странно, но при абсолютном знании почти всех европейских языков русский ей не очень давался. Данилин хотел честно признаться, что ничего хуже этого гадюшника в Новосибирске нет, но измотанный водитель закричал радостно: «Это море такое, брызги, вода, фейерверк…» — и высадил их.


Грязная забегаловка, синюшные лица, дым коромыслом. Она оглядывается и говорит удивленно: «Здесь нет рояля». «Господи, — подумал Данилин, — хорошо, если посуду моют хотя бы раз в день».


Вера Августовна в старенькой каракулевой (той самой!) шубке, которая, впрочем, смотрится на ней, как горностаи. Она всегда умела быть заметной. Вот и пьянчужки в «Волне» вдруг притихли и с какой-то почтительной тревогой на нее посматривают. Женщин в зале вообще мало. А такой они не видели никогда.


Лотар-Шевченко царственно подходит к барной (якобы) стойке, ведет там короткие переговоры и говорит, обращаясь непосредственно к посетителям: «Месье! Есть водка (показывает, высоко поднимая вверх, две бутылки). Нужен рояль!»


От столиков поднимаются два «месье», ни слова не говоря берут бутылки «Посольской» и уходят в ночь. «Навсегда», — думает Данилин, зная местные нравы. И ошибается.


Уже минут через двадцать все прильнули к окнам и видят, как через трамвайные пути те два «месье» катят приличного вида кабинетный рояль. Выменяли на водку у сторожа соседнего Дворца культуры. Не «Стейнвей», конечно, но вполне пригодная «Эстония».

И вот в новогоднюю ночь в промышленном районе Новосибирска в кафе «Волна» играют Брамса! И — как!!!


Явилась вся кухня, вышли швейцары, гардеробщики. И все стоя благоговейно слушают музыку. Полтора часа никто не шевельнулся. С ума сойти! Не «Волна», а зал Дворянского собрания.


И провожая их, ручку все Вере Августовне целуют, и машину находят, и трогательно прощаются. «Нет, не знаю я своего города!» — думает Данилин.


Не знаем мы своей страны, своего народа — добавлю я от себя.


* * *


Разговариваю с Натальей Алексеевной Ляпуновой, биологом, генетиком, доктором наук. Ее отец — Алексей Андреевич Ляпунов — знаменитый математик, из тех, кто вопреки мракобесию отстаивал у нас кибернетику как науку. С Верой Лотар-Шевченко они познакомились в Академгородке.


«Вера Августовна не любила рассказывать о лагере. Но если все-таки вспоминала — только хорошее. Пять лагерей сменила. А все рассказы ее — какие там замечательные люди! Вот в одном лагере начальник был приличный человек. И там сидело много музыкантов, кстати, очень знаменитых. И начальник придумал создать в лагере оркестр. Какие-то струнные они нашли, духовые, даже на гребенке играли. Классику, между прочим. И Вера Августовна для каждого написала партитуру и сама дирижировала. Рояля, конечно, не было. Но на ней весь оркестр держался. Освоила баян, аккордеон. И ее там очень любили. К ней невозможно было плохо относиться — она была беззащитна и вся в музыке.


Потом кто-то донес на того начальника лагеря, его убрали. Но Веру Августовну и после него спасали как могли — перевели на какое-то время с лесоповала на кухню. На мытье посуды. «Это было счастьем, — вспоминала она, — руки в теплой воде!»


* * *


На ее концерты в Москве и Петербурге билеты в первый ряд не продавали. Места здесь — всегда! — предназначались для тех, с кем она сидела в сталинских лагерях. Пришел — значит, жив.


Пальцы у Веры Августовны до конца жизни были красные, корявые, узловатые, гнутые, изуродованные артритом.


И еще — неправильно сросшиеся после того, как их на допросах переломал («не спеша, смакуя каждый удар, рукоятью пистолета») старший следователь, капитан Алтухов.


Фамилию эту она помнила потом всю жизнь и никогда его не простила. Это при ее-то привычке держаться только за хорошее и доброе!


Нет, все правильно: надо уметь прощать и уметь не прощать.


* * *


Так вот: продолжим о людях. Живя в Академгородке, Вера Августовна все выходные проводила в семье Ляпуновых.


«Мама смазывала ей руки облепиховым маслом, — рассказывает Наталья Алексеевна, — папа говорил с ней, к ее счастью, по-французски, а я всегда сопровождала ее на концерты. У папы не было музыкального слуха, но он специально для Веры Августовны купил в наш дом рояль, не «Стейнвей», конечно, но приличный Bekker. И часто она на нем играла. Вообще в быту была человек неприспособленный. Рассказывала мне: «Натусь, я ставлю курицу сварить на кухне и ухожу играть к себе в комнату, играю, играю, пока дым вовсю из кухни не пойдет, ну тогда иду и выбрасываю почерневшую кастрюлю с курицей». Зато она научила меня делать сыр камамбер, без которого как француженка жить не могла: «Заворачиваете в полиэтилен плавленый сырок «Дружба», кладете на теплую батарею и забываете. Через три месяца от батареи начинает идти очень французский запах, сыр покрывается плесенью — вот вам и камамбер…» И смеялась при этом так счастливо, как будто не было пяти лагерей, тринадцати лет на лесоповале… Такая детскость души…»


А потом ей купили новенький «Стейнвей». Говорят, сын Владимира Шевченко — Денис — прислал из Москвы. Но ее не-музыкальные пальцы не успели к нему прикоснуться. 10 декабря 1982 года Вера Августовна Лотар-Шевченко умерла.


В декабре 2006 года в Новосибирске состоялся первый Международный конкурс пианистов памяти Веры Лотар-Шевченко. Так основатель конкурса Юрий Данилин перевел Веру Августовну с нелегального положения на легальное.И огромное спасибо Фонду Ельцина, который стал учредителем конкурса и очень помогал и помогает.


Многие годы на могиле Лотар-Шевченко стоял обелиск со звездой. Как будто она — родственница Марксу, Энгельсу и Ленину. Ну не было в местной погребальной конторе других надгробий.


Артем Соловейчик, сын Симона Соловейчика и главный редактор газеты «Первое сентября», установил на могиле новое надгробие. На белом мраморе выбиты слова Веры Августовны: «Жизнь, в которой есть Бах, благословенна…»


В сентябре 2007 года лауреаты Международного конкурса пианистов памяти Веры Лотар-Шевченко играли в Париже. В стенах ее родной школы — зале Корто. А Вера Августовна смотрела с афиш на родные улицы.


В этом году впервые французская Высшая школа музыки им. Альфреда Корто с радостью объявила о начале официального сотрудничества с Международным конкурсом пианистов памяти Веры Лотар-Шевченко.


Директор школы Франсуаза Ноэль-Марки сказала, что ценности, которые несет в себе конкурс и ее учебное заведение, совпадают. И главная средь этих ценностей — креативность. Качество — в высшей мере присущее Вере Лотар-Шевченко.


А всего ещё несколько лет назад, когда первые победители конкурса играли в Рахманиновском зале нашей консерватории в память о Вере Лотар-Шевченко, французский посол, помню, плакал. И говорил сквозь слезы, что во Франции ее никто уже не помнит.


* * *


В лагере зэки кухонным ножом вырезали для нее на нарах фортепианную клавиатуру. И она по ночам играла на этом безмолвном инструменте Баха, Бетховена, Шопена. Женщины из барака уверяли потом, что слышали эту беззвучную музыку, просто следя за ее искореженными работой на лecoповале пальцами и лицом.


Я думаю, та клавиатура на лагерных нарах, тот самый необычный музыкальный инструмент ХХ века — это и был настоящий «Стейнвей"


© Зоя Ерошок

Показать полностью
-13

Злость.

Я недолюбливаю собак. Безусловно, некоторых собак я бы предпочёл многим людям, но в целом, собаки не самый мой любимый культурный феномен. Главным образом из-за их раболепства. Гордый волк позволил себя одомашнить в ничтожество, которое боготворит своего хозяина-недотёпу. Видел ли кто из вас как огромный, способный убить пёс, ползает на коленях перед своим хозяином? Вот я вот об этом.


Меня злят жалкие, забитые собаки. При этом удивительно, что размер как-то тут не имеет значения. В детстве у меня была собака той-пудель. Мелкая такая, противная собачонка. Хотя моя мать считала её своей, по сути дела собака была моей ответственностью: я выгуливал её утром и вечером, а когда уезжал к бабушке с дедушкой, то брал собаку с собой. Что случалось каждые каникулы и каждые выходные, ибо проводить время с моей матерью было неразумно.


У меня была мягкая сумка на одно плечо, в которой собака сидела все полтора часа дороги. Если она рыпалась, то получала тычок в бок. Если она удирала, когда я с ней гулял, то получала поводком. Сильно, с намерением – издеваться над слабыми меня учил мастер этого дела. Если она удирала надолго, то получала поводком тоже долго. И вот в чём штука: она не переставала удирать. Все десять что ли лет у нас с ней было состояние шаткого перемирия, никак не усмирения. У собаки был мерзкий характер, но он у неё был. Несмотря на то, что по идее я мог бы её раздавить одной ногой, и любые наши конфронтации заканчивались моей однозначной победой, она не позволяла себя сломить.


С другой стороны, я знал и знаю много полноразмерных собак, которым одного хозяйского окрика достаточно, чтобы замереть на месте или убраться в позу подчинения. Вы знаете, о чём я говорю – прижатые уши, опущенная голова, заискивающий взгляд исподлобья. Или, если ситуация совсем критическая, валяние на земле пузом кверху. Огромная овчарка падает ниц по первому слову человека, которому могла бы при желании “трахею вырвать зубами", и он ничего не смог бы с этим сделать. Где в этом сила? Вот я вот об этом.


Собаки позволяют с собой делать жуткие штуки, и при этом всё равно любят своих хозяев. Не пытаются убежать или драться. В качестве невинного примера: каждый из вас, наверняка, хотя бы раз видел фотографию хозяина, обнимающего свою собаку крепкой хваткой или держащего её на руках. Обратите внимание на глаза собаки – вы наверняка увидите полоску белков её глаз, вон как на картинке к посту. Это индикатор стресса. Млекопитающие, особенно хищные, ненавидят иммобилизацию. Ненавидят быть в воздухе, не касаться земли. И тем не менее, хозяин решил, значит нужно.


На этой неделе коллега попросила присмотреть за её кошками. Пообещала, что за её собакой присмотрит кто-то другой, потому что я терпеть не могу её собаку. Её собака это жалкое, забитое существо, на которое нельзя посмотреть, чтобы она не опустила голову в подчинении. Для моего характера это существо – жуткое испытание, поэтому я предпочитаю не иметь с ней дела. Но вот приезжаю я к кошкам, и собака там. Причём, я её заметил только на четвёртый час нахождения в квартире. Она сныкалась и сидела затихорившись.


Я вдохнул, выдохнул, и повёл её гулять меж полей сахарного тростника и могил окинавских воинов. Мимо пещер, в которых во время штурма Окинавы погибло куча народу. Мимо пещер, в которых сразу после поражения японские командиры вручали окинавцам гранаты с намёком на короткий путь на небо. Стараясь понизить нервозность собаки, я делал вид, что меня нет. Она с охотой купилась на это, и всё прошло нормально.


Но как и любые забитые собаки, она жутко доставучая. Для меня, по крайней мере. В клетке своего невроза, она существует в двух ипостасях: заискивающая, назойливая тварь которая превращается в трясущееся от страха ничтожество едва настроение хозяина чуть-чуть изменится к негативу. Я не первый раз имею с ней дело, и уже хорошо знаю, что любой, самый-самый малюсенький намёк на то, что я бы хотел, чтобы её не было, и всё – до конца дня она будет жаться в пол, пытаться исчезнуть.


Поскольку я старательно не давал волю своему презрению, собака была заискивающей и назойливой. Весь вечер она околачивалась вокруг меня, а ночью с упорством диггера стала проверять, сплю ли я. Цок-цок-цок её когти по паркету, полукругом пройдётся около кровати, цок-цок-цок обратно в безопасность своего уголка. Каждые зараза полчаса. К шести утра я решил, что ладно, хрен с тобой, пойдём гулять, раз ты такая нервная. Встал, оделся, взял поводок. Она радостно потащила меня наружу, делая вид, что ей вот прямо невтерпёж уже совсем.


И вот стоим мы под тропическим дождём. Она нюхает травинку, я мокну и силой воли делаю себя спокойным. Потом она тащит меня дальше, к следующей травинке. Снова стоим. То есть мы вышли ради этого, ради травинок. Подышать свежим воздухом как будто. Вернее, свежим дождём. С силой тащит поводок вперёд, стоим мокнем. На десятой минуте такого развлечения, я не выдержал и рванул на себя поводок. Пусть хоть идёт рядом, подумал я. И всё, до свидания. Горлум снова стал Шмыгой. Прячется от меня за моими же ногами. Пытается провалиться сквозь землю. Я делаю вдох и выдох, чтобы ненароком её не убить, и веду её домой.


Моя проблема ясна, я принимаю собак за людей. На эмоциональном уровне, я считаю, что им присуще исключительно человеческое качество: возможность осознаться и изменить себя к лучшему. Но мы тысячелетиями делали из собак идеальных рабов. И вот теперь я виню их именно в том, что они стали этими идеальными рабами. Услужливые, раболепные твари, обожающие своё подчинённое состояние, живущие в страхе перед карой мастера и жаждущие только одного – похвалы. Собаки не заслуживают презрения, они заслуживают хороших хозяев.


Но штука в том, что если из собак рабов сделал кто-то другой, то из людей рабов делают сами люди. И чаще всего сам человек решает быть рабом. И я не говорю о наших с вами славных предках, от которых произошло слово "slave". Я говорю о нынеживущих людях, которые оправдывают своё жалкое положение тем, что их кто-то где-то когда-то принижал. Кто-то где-то когда-то им не давал волю, гнобил их, избивал их, как-либо ещё был к ним не благосклонен. Если дело совсем плохо, то эти люди живут в добровольном подчинении (сами они, разумеется, так не думают) и активно пытаются угодить своему деспоту. И вот этих людей ничто не может оправдать. Да, жизнь бывает совсем хреновой штукой, и да, порой кажется, что выхода нет, и надо терпеть побои супруга или родителя, или что там ещё пошлёт судьба. Но сдаваться, становиться рабом – это всегда выбор.


Кто бы тебя ни тиранил, может это твой начальник, может это твой ребёнок (бывает и такое), помни, что его сила в твоём подчинении. Сопротивляйся во всём, в чём можешь, и при первой возможности беги прочь. Если тебя кто-то унижает, найди способ уйти от него. Выход всегда есть. Иногда на это могут потребоваться годы, но точно одно, если сдаться, если стать рабом, то никакого шанса на лучшую жизнь больше не будет. Помни, что это у собаки нет выбора. У человека выбор есть всегда. Пробуди в себе злость, и она не даст тебя в обиду.


Я знаю о чём я говорю, я ни за что на свете не согласился бы вернуться в своё детство. Но, как и мою собаку, меня оказалось нелегко сломить. Поэтому я со всем пониманием говорю тебе, если тебе сейчас скверно: не сдавайся, не становись рабом. Обстоятельств ли, людей ли. Делай всё, что только есть в твоих силах, чтобы исправить ситуацию. Если можешь, беги. Если можешь, борись. Если не можешь, то терпи, но не давай себя сломить. И не давай огню злости в себе потухнуть. Все, кто говорят, что злость это грех, просто ничего не понимают в жизни. Или желают тебе зла. Береги и расти свою злость. Она – это лучшая движущая сила. Любовь шатка и нежна, её легко убить, ею нельзя защититься. Недаром даже Христос, который “Бог есть любовь”, нередко прибегал именно к злости. С кем тебе было бы проще совладать, с любящей тебя овчаркой или с ненавидящей тебя кошкой? Вот я вот об этом

Злость. Злость, Собака, Длиннопост

Йоханахан Колудар.

Показать полностью 1
-7

Мизантроп.

Хотелось бы провести простой эксперимент. Цель тоже весьма проста: выяснить, как скоро человек превратится в мизантропа. Попробуйте месяц не читать говенную литературу и включить в список своих приоритетов, к примеру, Германа Гессе, Милана Кундеру, Альбера Камю, Лотреамона, Жерара де Нерваля, Августа Стриндберга, Густава Майринка, Франца Кафку. Попробуйте месяц не смотреть говенное кино и сосредоточьтесь на фильмографии Ингмара Бергмана, Робера Брессона, Лукино Висконти, Луиса Бунюэля, Бела Тарра. Попробуйте месяц не слушать говенную музыку и откройте для себя миры Франсиса Пуленка, Кшиштофа Пендерецкого, Арво Пярта, Галины Уствольской, Джачинто Шелси, Карла Орфа, Петериса Васкса. Попробуйте месяц не общаться с говенными людьми и потратьте свое свободное время на прочтение писем и записных книжек Ницше, дневника Кафки, автобиографии Юлиуса Эволы («Путь киновари»). А затем, через месяц, загляните в интepнeт и попробуйте почитать те высказывания, которые бессмысленно множатся в различных обсуждениях. Если Вы не станете мизантропом, Вы уже безнадежны.

Отличная работа, все прочитано!