1.
она хотела бы жить в романтик-порно,
но получалось только в дурном ситкоме.
ее мир был при этом ужасно полым
и смешным до зубной оскомины.
она тайно молилась статуе будды,
сворачивая реальность в плоский фантик
(может, мира и вовсе потом не будет,
а у будды, камон, гарантия).
в началке она старалась быть, как пони
(ну как та — из эквестрии; с розовым мехом),
но одноклассник слава ее не понял,
и пошло понеслось поехало.
после этого жизнь не несла восторга,
а чем восторгаться, что она там любила?
жизнь — это док, который можно расторгнуть,
и компьютерное рубилово;
скудный набор из функций, игрушка инди,
зато слёз от нее, блин, на целый литр.
она надела броню с принтом hello kitty
и засыпала бездну глиттером.
вот и всё, ситком так ситком, побежали —
она типичный его герой-носитель.
и если кому-то было вдруг ее жалко
она отвечала:
сосите-ка.
2.
он хотел бы проснуться в той космо-книге —
корабли, планеты и звездные манты, —
но вместо того, став нелюдимцем диким,
расхаживал в нелепой мантии.
втыкал в дисплей видавшего виды тела,
будто впал в кататонию, в кому, в стазис.
просто его выдавало с макушкой тело;
его подводила фантазия.
весь его мир был сжат до размера карты:
можно пройти пешком, но никак не сердцем.
он читал философов, но не декарта
(тот оправдывал вивисекцию).
считалось, не спросишь с него, как с хама:
говорил об империи, ксеносах, мехах,
он к восьми годам переиграл в вархаммер,
а к пятнадцати стал поехавшим.
ладно, допустим, люди его обходят:
фигня вопрос — такая будто потеря.
он терпел их все свои жалкие годы.
терпел как невроз, как истерику.
но однажды он встретил её, заразу,
вроде бы даже помнил, как ее звали.
и сказал негромко впервые: здравствуй.
а поймал на вздохе:
— отваливай.
3.
сколько было еще в тот безумный вечер,
сколько еще подобного у них станет.
если ты спросишь, то без вранья отвечу.
так не любят, дурашка.
врастают.
знай, лав-стори — это не когда мир замер.
не копипаста, не приторная душность.
это то, что люди творят себе сами,
сцепляясь нечаянно душами.
