FaggotKorovyev

FaggotKorovyev

Меня зовут Роман Чёрный, aka Chainsaw. Группа ВК: https://vk.com/chainsaw_creepy (+озвучки) Патреон: https://www.patreon.com/chainsaw_creepy
Пикабушник
поставил 835 плюсов и 921 минус
отредактировал 0 постов
проголосовал за 0 редактирований
Награды:
более 1000 подписчиков5 лет на Пикабу
5983 рейтинг 1032 подписчика 898 комментариев 19 постов 15 в горячем
230

Нянечка

Нянечка Ужасы, Ужас, Дети, Крипота, Няня, Мат, Длиннопост

“Дорогая редакция”


Я сижу за рабочим столом, а передо мной лежат несколько пожелтевших тетрадных листов, плотно исписанных. Это письмо. Когда-то письма действительно начинали так. Одна тяжело больная пожилая женщина написала его непослушной рукой двадцать пять лет тому назад, так что чернила с тех пор расплылись и выцвели до фиолетового. И это послание содержит в себе больше ужаса, чем кажется на первый взгляд и чем я когда-либо буду в состоянии себе вообразить.


Вот как оно попало ко мне.


В начале девяностых я удачно устроился в крошечную газетку родного Борисоглебского района. Был я зеленым салагой, только что из армии после училища, искал хотя бы стажировку, но работы не было никакой вообще, меня не брали даже в хозяйство перекидывать вилами силос. Но мне повезло: через знакомых отца мне предложили должность в Борисоглебском вестнике, еженедельном издании со штатом в пять человек, включая водителя, которое выходило тиражом всего несколько тысяч плохо пропечатанных экземпляров. Я проработал там только год. Чем только не занимался, в частности в мои обязанности входил разбор почты.


Помню, там было скучно. Что передовицы об успехах вновь запущенного сахаросвекольного завода, что письма от местных старушек с народными рецептами от варикоза - все было до скрежета зубовного тоскливо и не соответствовало моим ожиданиям от репортерской работы. Но несколько случаев… выбивались из колеи, а хуже вот этого со мной не происходило ничего. Ниже - дословная (не считая небольшой корректуры) перепечатка одного из пришедших в редакцию писем. Того самого письма. Порядком потрепанный оригинал, написанный дрожащими печатными буквами и местами почти не читаемый, я храню в пухлой папке на антресолях. Раз в пару лет обязательно вспоминаю о нём, достаю и со странным чувством перечитываю, затем аккуратно убираю назад в пластиковый файл. В моей папке есть и пара вырезок из той самой газеты, набранных моей же рукой. Каждый раз я думаю одну и ту же мысль: “я мог быть внимательнее, я мог это остановить, я мог спасти”, по кругу раз за разом. “Господи боже, я ведь мог это остановить”.


Мог ли? Случилось то, что случилось. Я пишу это не для того, чтобы меня осудили, так что не трудитесь. Просто имейте в виду, что время от времени происходит и такое. Возможно, прямо сейчас, возможно, совсем рядом с вами.


Жарким и пыльным летом 1992 года я неаккуратно вскрыл очередной конверт из скопившейся за неделю тонкой пачки. В залитой солнечным светом редакции я был один, только мухи бились об оконные стекла с тоскливой неутомимостью, да гудел бесполезный вентилятор, размешивая лопастями духоту. Я наискосок пробежал глазами по спутанному пространному тексту, едва улавливая смыслы, затем сложил листы в порванный конверт и бросил его в тумбочку “разобрать позже, когда-нибудь”, другой рукой уже потянувшись за следующим. В тумбочке письмо пролежало до осени, до дня, когда я выдернул ящик, отыскал его среди прочих и принялся перечитывать вновь и вновь, водя дрожащим пальцем по строчкам. Скорчившись на своем стуле. Очень внимательно. Сам того не желая, но запоминая наизусть.


Прочтите его вместе со мной.


🌖 🌗 🌘


«Дорогая редакция, меня зовут Галина Николаевна, пишу вам из Грибановки. Раньше я была конструктором, работала в области, но так уж повернулось, что настиг меня инсульт, и даже, говорят врачи, не один. Так что пришлось, как выписали, вернуться в старый мамин дом здесь, в деревне. За кульманом работать я больше не могу, пишу-то вот еле-еле. Хорошо, добрые люди помогают кто чем: кто яиц утренних занесет, кто яблок на крыльце оставит. Сосед Саша часто круп да овощей приносит, а сама я и ходить без костыля не могу, даже до рынка. И ладно бы еще ходить, так ведь и с головой после больницы нехорошо стало: на линейку эту раздвижную смотрю, а что делать с ней - не понимаю, смех да и только. Вчера, например, гляжу на плитку на кухне, гляжу, и не помню что такое. Потом вспомнила - и смеюсь, ну, мол, совсем дурная стала. Не дай бог никому, конечно.


Но пишу я вам не за себя! Я уж приспособилась худо-бедно, соседи помогают, опять же, Людмила почтальонка газету вашу носит, Слава - крупы да макарон. Засвечу лампочку и читаю сижу, или радиоточку слушаю, много ли мне, старухе, надо. А вот ребеночка жалко - сил нет! У нас семья была большая, пять детей, я из старших, за всеми следила и не жаловалась. Нам с мужем покойным не повезло с детьми, не успели, а тут я подумала и предложила Славе со мной сынишку оставлять, как будто в детский сад. Он на работу уходит, на кого ж парня оставить еще, а мне все равно делать нечего, да и калитка у нас смежная - все удобства! Навязалась я им в нянечки, в общем. Мальчонку Костей зовут. Фамилию их не помню, да вы по адресу посмотрите. Я и не думала сперва, что у него дети есть, а он потом и рассказал, что у них авария была, сам он овдовел на месте, других родственников не осталось. И как будто мало, что Костя сиротой остался, так еще и пострадал в той аварии. Двое нас тут инвалидов, стало быть. Папка золото у него, но как помочь не знает, женский уход ребенку необходим. Когда Стас Костеньку привел, у меня аж слезы навернулись, уж такой он худенький, бледный, спотыкается, как олененок молодой. Замечательный мальчик, очень послушный, и весь в отца. Грустный только, не говорит совсем, кушает плохо. Чуть о маме стану спрашивать - сразу в слезы. Не удивительно, такая травма в его годы. Ну и ладно, и не надо, переболит со временем. Всякое бывает, а жить надо дальше! Мы вон войну пережили какую страшную, и ничего. Так я считаю и ему тоже говорю.


И повелось у нас: Стасик на работу - сына ко мне, а на ночь забирает, ну и продукты носит, как всегда. Гулять мы не ходим, куда там с нашими-то ногами, но время проводим весело. Папка кубиков купил цветных, игрушек. Я Косте книжки вслух читаю; он и сам умеет, но одним глазиком несподручно. Я ему и бабушка, и нянечка, и медсестра - повязочки меняю, капельницы; и так мы подружились, что по вечерам уходить от меня не хочет, цепляется и рыдает. Оно и понятно. Папка его (ну вот, опять забыла как звать) как заходит, все говорит про операцию. Операция мол Косте нужна, операция, а у нас таких не делают, нет соответствующих светил. Смотрит на сына, а в глазах такая боль и любовь! Вы не представляете. Костя все молчит, только к стенке перекатывается. Я к ним и сама привязалась уже как к родным, тоже бывает реву по ночам - угасает ведь мальчонка, никогда уж на велосипеде ему не кататься, с девочками не дружить, в кубики и в те не поиграешь, не ухватишь ведь толком. Я собственно потому и подумала, пока газету читала: чем черт не шутит, напишу вам в газету, вы Сережу расспросите, какая точно операция им нужна. Он знает, сам медик по образованию. Можно ведь передовицу дать, общественности рассказать, так мол и так, такое горе в семье, нужны столичные специалисты. Вдруг удача будет, и хотя бы одну ножку удастся спасти ребенку. Вам не трудно, а дело доброе на том свете зачтется.


Ну вот и все, пойду я Костика кормить, а то слышу, стучит. Вы уж простите старую, если непонятно написала, а лучше просто приезжайте и познакомимся, чаю все вместе попьем. Держаться - важно, конечно, но и мир не без добрых людей, человек не одинок. Когда собственных сил не хватает, нужно обращаться к людям, а не стесняться, так я считаю».


🌖 🌗 🌘


Нашли их случайно, через два месяца после отправки этого письма. Работница почтамта не достучалась до хозяйки и вошла в дом. Оказалось, у Галины Николаевны случился еще один инсульт, так что половина тела совсем отнялась, и встать на стук она не смогла. В задней комнате, превращенной в детскую, нашли в кровати мальчика лет шести в шоковом состоянии, позднее опознанного: пропавшего полгода назад ребенка, про которого тогда все решили, что он утонул, упав с понтона. От Кости к тому моменту оставалось очень мало, он весил килограмм 12. Органы зрения, слуха, язык и некоторые внутренние органы были удалены в результате, очевидно, целой серии хирургических операций, проводившихся на протяжении длительного времени. Также почти полностью отсутствовали конечности, на оставшихся культях были наметки, делящие их на сегменты - план предстоящих ампутаций, во множественном числе. Попытки наладить контакт остались безуспешными, Костя не реагировал, только издавал пустым горлом клекочущие звуки.


Сосед бесследно исчез, в подвале самовольно занятого им пустовавшего дома нашли саму операционную. Галина Николаевна путалась в показаниях ввиду общей спутанности сознания и ценных данных о личности психопата предоставить не смогла. Не вспомнила даже имя соседа. Она до самого конца не понимала, что происходит, предлагала всем выпить чаю и подождать прихода “отца ребенка”. Обвинения ей не были предъявлены, женщину поместили под медицинскую опеку.


В тот день я был в доме (как представитель прессы, но больше как знакомый оперуполномоченного) и видел это. Существо. Костю. Долго решали вопрос с транспортировкой, я постоял в дверях и ушел. Закурил на крыльце. Мимо проносили пожилую женщину, своим перекошенным ртом она бормотала имя ребенка: беспокоилась как же он без нее.

В этот момент меня словно ударило током. Я побежал к машине, сказал гнать в редакцию. Нашел письмо. Остальное вы знаете.

Органы попросили ничего не печатать, но я бы и не стал. Вскоре я уволился и переехал в ЦФО, журналистикой больше не занимался. О судьбе ребенка мне ничего не известно.


Мог ли я остановить это? Мог ли помочь, если просто читал бы почту чуть внимательнее в тот исполненный горячего марева день? Заподозрил бы неладное? Догадался бы, что где-то маньяк-психопат и сумасшедшая старая дура держат и продолжают кромсать, калечить ребенка?


“Дорогая редакция” - начиналось письмо, как и сотни других. Я спрятал его. Увез с собой, уезжая, и вы первые, кому я рассказал о нем. Откуда мне было знать? Мы не отвечали за контроль оказания медицинских услуг, мы печатали передовицы про решения местного сельсовета и ремонт блядских оградок в парковой зоне райцентра. Да… Много, очень много оправданий я придумал для себя с тех пор.


Но мне не дает покоя то, что, судя по письму, в августе 1992 года у мальчика Кости еще оставался один глаз. И как минимум одна нога.

Показать полностью
18

Озвучка "Мемориала пустот" на канале ЛИМБ

934

Мемориал пустот

Мемориал пустот Преступление, Авторский рассказ, Крипота, Ужас, Опека, Органы опеки, Мат, Дети, Длиннопост

В Северодвинске у меня жила тётка по матери, о существовании которой я знал лишь формально. Когда рак сожрал её кости изнутри, я приехал сюда, чтобы забрать у лысеющего, затюканного нотариуса конверт с ключами от квартиры и короткое письмо от покойной. В письме та деловито попрощалась и объяснила, как управляться с водяным котлом на кухне. Тем пасмурным днём я ещё не знал, что приехал, чтобы остаться.


Предыстория будет короткой. Закончив педагогический в Питере, я устроился в отделение службы опеки Выборгского района. Проходил там практику на поздних курсах, после выпуска они позвали сами, предложили общежитие, а я согласился: просто на время, чтобы перекантоваться, пока ищу постоянную работу. Затянуло, как в глубокий омут, без всплеска. Звонок о смерти тётки и квартире в наследство словно разбудил меня, но к тому времени я проработал в опеке больше двух лет и был потерян безвозвратно.


Просто… После того, что мне довелось увидеть в качестве соцработника, я уже не смог бы заниматься чем-то другим. Сложно объяснить, но в первые же месяцы эта работа смяла меня, как ломкий сухой лист, забытый среди страниц томика Уильяма Блейка. Ты словно заглядываешь на изнанку повседневности и видишь там холодную зияющую пустоту, от которой не можешь больше отвернуться, как не сможешь уже никогда стать прежним.


Нет сил? Что ж, попробуй уйди. Но каждый вечер по пути домой из магазина ты будешь спрашивать себя: что происходит сейчас вон там, за освещённым тёплым светом окном чьей-то квартиры? А вон там, где нет занавесок и мерцает программой “Вести” обязательный телевизор? Возможно, ничего. Возможно, счастливая семья пьёт там чай и делится новостями за день. Возможно, ребёнка забивают насмерть ножкой табуретки за тройку по математике. Скорее всего, ты не помог бы ему, это правда. Но у тебя, по крайней мере, был бы шанс. И что же, сбежишь? Ну, себе на этот вопрос я давно ответил.


Когда ты выносишь из какой-нибудь гнилой дыры своего первого ребёнка… Грязного, голого, такого невозможно тощего! Когда ты, прикрыв пиджаком, несёшь его к машине, ощущая под пальцами рубцы и старые сигаретные ожоги, пока от увиденного там по твоим щекам льются злые слёзы, пока позади свирепо ревёт и бросается на ментов с ножом бухая свиноподобная мамаша… Да, обшарпанная дерматиновая дверь вновь таила за собой межзвёздную пустоту, и часть её навсегда поселилась в детских глазах. Ты уносишь её с собой. И если ты хоть немного похож на меня, читатель, после этого ты пропал.


Поэтому, приехав в Северодвинск и немного обосновавшись, всего за неделю бесповоротно влюбившись в его тишину, колючий морозный воздух и уютные дворы, внезапно обрывающиеся в бескрайний свинец залива, я отправился прямиком в муниципалитет. Родственников у меня нет, в Питере ничто особенно не держало. А в отделе опеки и попечительства всегда найдутся вакансии.


🌖 🌗 🌘


— Марин, ну где он там?
— Кто, Костик?
— Ну!
— А я почём знаю.
— Да на адрес поехал, к этим, Артамоновым.
— У-у… А давно?
— С утра ещё. О, да вот он, лёгок на помине. Тебя старша́я ищет, дуй в кабинет. Давай куртку, я повешу.
— Спасибо, Кать. Анастасия Павловна, вызывали?
— Ну так уж и вызывала, что ты всё как неродной… Конфетку будешь? Зинка “мишек на севере” принесла, коррупционерка этакая.
— Спасибо.
— Чего там у Артамоновых?
— Нормально пока. К ним бабушка приехала, готовит-убирает. Мать шальная, по стенке ходит, но вроде бы трезвая. Урод этот, говорят, больше не объявлялся. У Антона синяков свежих нет: сидит, жёлтого коня рисует. Вот, подарил мне его, полотно в стиле Кандинского. Художником, наверное, будет.
— Ну, дай бог. Ты уж за ними посматривай. Иск на лишение попридержи пока.
— Хорошо.
— И на, держи ещё одних: там документы все, протоколы, освидетельствования… Да закрой, потом у себя прочитаешь, я главное расскажу. Так-с. Назарова Светлана Николаевна, восьмидесятого года рождения, проживает с сожителем и пенсионеркой матерью в квартире последней в Яграх. В законном браке не состоит, детей нет, официально не трудоустроена. Живут, небось, на пенсию бабки, она лежачая, ветеран труда. Что ещё… Долг за коммуналку за триста тысяч перевалил. Газ им уже перекрыли, и слава богу, а то, чего доброго, весь дом спалят. Бухают, конечно, как черти, дебоширят, привод за приводом. Там весь район такой, неблагополучный, сам знаешь, но это прямо мрак какой-то, а не семейка. Притон у них там, что ли... Мужик её — урка бывший, всё как обычно, сидел у нас тут, в ИК-12. Три раза она в больницу из-за него попадала, один — в реанимацию, но заявление писать, видите ли, отказывается. “Упала” да “упала”.
— По какой статье сидел не известно?
— Ой, там мутная история. Служил себе по контракту, служил, а потом из той части двое вчерашних срочников домой не вернулись. По одному не смогли привлечь, осталось самоубийство, а вот по второму уже свидетели нашлись. Доведение. Мучил он их там, в общем. Загляни к мальчикам в ОВД, если хочешь, пускай дело для тебя поднимут.
— Так, подождите. А что значит “детей нет”?
— Да то и значит, что по документам она у нас бездетная мадама. В женской консультации на учёте не состоит, на сохранение тоже не поступала. Да только соседи их, те самые, которые через день на шум и драки ноль два вызывают, неоднократно, понимаешь, сообщали, что слышат из квартиры детский плач. Никто её с пузом притом не видел.
— Это что же, мы ребёнка проморгали, выходит?
— Выходит, как выходит, не трави душу, а? Знаешь, кому по шапке прилетит, если она там окотилась, а мы ни сном, ни духом? Давай, в общем, Кость: ноги в руки и вперёд, в Ягры. Адрес в папке. Ты поосторожней там. И участкового с собой захвати.


И я поехал. Но “поосторожней” не получилось.


🌖 🌗 🌘


Бах. Бах. Бах.


— Открывайте, инспекция!


За дверью возились, шуршали и что-то двигали, но открывать не спешили. Время шло, мне уже порядком надоело торчать на лестничной клетке, на радость всем соседям. Может, и впрямь стоило вызвать участкового, чтобы алкаши охотнее шли на контакт. Проблема в том, что местного участкового я знал, встречались несколько раз, и этот тип чрезвычайно мне не нравился.


Тут как повезёт, есть среди ментов хорошие и понимающие люди. Но вот младший лейтенант Павленко был совершеннейший, чистопородный выродок, любитель помахать дубинкой. Такому типу я руки не подал бы, даже провались он в прорубь. Интересовало Павленко на вверенной территории только одно: чтоб тишина была, да копеечка стабильно капала, а там пусть хоть сожрут друг друга — всё равно, мол, сброд и подонки, такая вот у человека философия. Этакий урод и родной матери не союзник.


Едва я занёс ногу, чтобы от души садануть по двери квартиры, как замок дважды щёлкнул проворачиваясь. Приоткрылась смрадная щель. Я вздрогнул — от неожиданности, а ещё потому, что из темноты за дверью на меня взглянула космическая пустота, мой старый враг. Впрочем, иллюзия сразу рассеялась.


— Чё ты шумишь, фраер? Тут люди отдыхают, понял, нет? Вали давай отсюда! — перегар от возникшей возле косяка небритой рожи был едва выносим. Я сильно толкнул дверь, и не ждавший этого мужик в растянутых трениках потерял равновесие, отступил внутрь квартиры. Я вошёл следом, достал удостоверение и небрежно махнул выданными мне солидными корочками “с орлом” перед опухшим и брыластым лицом собеседника — щуплого доходяги с сиплым голосом, чуть ли не по уши забитого поплывшими синими наколками. Незатейливая живопись сочетала в себе и армейскую, и тюремную тематики. Понятно.


То был знакомый типаж. Таких шнырей на зоне обычно всю дорогу сильно обижают, зато по воле гнуть пальцы и колотить понты становится их второй натурой. Понимают они только разговор на языке власти. Я вздохнул про себя и постарался настроиться на нужный лад. Это всегда давалось мне с некоторым трудом, но работа есть работа.


— Муниципальная служба опеки и попечительства, старший уполномоченный сотрудник Мирягин Константин Николаевич, — скучающим казённым голосом известил я, глядя по сторонам. — Инспекция жилищно-бытовых условий. Сигнальчик к нам поступил. Вы кто будете? Проживаете здесь?


Шнырь растерянно моргал и нервно дёргался, не торопясь отвечать. Что-то в его поведении сразу же мне не понравилось. Справа приоткрылась дверь в комнату, из неё показался ещё один персонаж, чем-то неуловимо напоминающий своего приятеля. Пробормотав что-то лебезящим тоном про “здравия желаю”, “вот, в гости зашёл, ухожу уже” и чуть ли не кланяясь, он бочком протиснулся мимо меня и юркнул в подъезд. С лестницы раздались быстрые шаги.


— Отдыхаем, значит? Гражданка Назарова Светлана Николаевна кем вам приходится?
— Ну баба она моя. Да мы ничего не нарушаем, понял! Это соседи, суки, врут всё!
— Раз не нарушаете, то и волноваться не о чем. Я пройду, не возражаете, — не потрудившись придать последней фразе вопросительную форму, я отодвинул своего нервного визави и пошёл по коридору к первой двери, из которой недавно выскочил гость.
— Кто-то ещё тут есть?
— Я да Светка, кто ещё-то, н-на. У тя документики-то есть, а, старшой? Чтоб вот так в чужую частную собственность того?..
— Только что был фраер, теперь старшой, вы уж определитесь.
— Слышь, мы свои права знаем!
— Так это же замечательно.


Увлекательный этот диалог продолжался в том же духе, проходя по самому краю моего сознания. Я был занят тем, что пытался обнаружить какие-нибудь следы присутствия в этой помойке ребёнка: детскую одежду, игрушки, использованные памперсы среди прочего мусора, наваленного в углах метровыми кучами… Квартира-двушка была по-настоящему руинирована. Я и не подумал разуться: пол здесь покрывал толстый, местами влажный слой мусора, обои гнили прямо на стенах, роль мебели исполнял нагромождённый повсюду советский хлам. Страшно воняло гнильём, тухлыми объедками и сивухой. Даже сунь я в жаркий день голову внутрь мусорного бака, неделями стоявшего на солнцепёке, и там дышать было бы легче. Под ногами пружинило, шуршали пакеты, перекатывались бутылки.


— Несовершеннолетние есть в квартире?
— Да ты попутал, что ли, какие несовершеннолетние, чёрт, бля! — проорал он, по застарелой привычке наполовину сложив забитые перстнями “пальцы”. Время от времени урка непроизвольно скалился и скрипел зубами. — Одни мы тут, сидим, чай пьём, хули ты доебался!


В первой комнате никого не оказалась. Заходить я не стал: узкая тропинка, петляя, вела между грудами тряпок, мебелью, вездесущими пакетами, забитыми чёрт знает чем. Все окна в доме были залеплены газетами и целлофаном. В дальнем углу комнаты находилось что-то вроде лёжника: пара почти чёрных от времени матрасов, ведро, кальян, горелая электроплитка и батарея пустых бутылок. На тумбочке орал телевизор и лежала кучка пакетиков-зиплоков с обрывками размотанной изоленты. Ну, хотя бы понятно, почему абориген такой дёрганый. Это меня сейчас не интересовало. Никаких следов присутствия ребёнка любого возраста не было, и я направился дальше.


Ещё одна комната, дверь в неё даже не открылась до конца (тусклая лампочка в патроне, журнальный стол, обгоревший с одного края, продавленная до земли тахта), затем санузел без света, на который страшно было даже просто смотреть. Ванна явно использовалась для сброса помоев и заполнилась уже наполовину. Воистину нет предела той степени скотства, до которой способен опуститься человек. Урка продолжал хвостом таскаться за мной, непрерывно нудя, матерясь на блатной манер и корча рожи. Мало-помалу он начинал борзеть. Где-то за стеной, вторя телевизору, бубнила каналом “ВГТРК Культура” радиоточка, не затыкаясь ни на секунду. Я чувствовал, как от духоты и вони мне становится дурно. Детей в этом свинарнике не было. Хозяйка обнаружилась на кухне.


Постаравшись не коснуться одеждой ни загаженного стола, ни заваленной посудой плиты, я обошёл кухню и открыл холодильник, от брезгливости взявшись за ручку платком. Внутри ждала тёплая темнота, пара банок с соленьями (наверняка содержавшими ботулизм) и покрытая потёками, обугленная суповая кастрюля с поднявшейся над ней пышной шапкой плесени. Никакого детского питания или молочных смесей. Я обернулся к женщине, безучастно сидевшей за столом в ночнушке, подперев руками голову.


Перед ней стояла водочная бутылка, заткнутая бумажной пробкой, на дне ещё плескалась пара сантиметров жидкости. На столе была разложена нехитрая закуска, а прорехи в ночнушке открывали вид столь малоаппетитной плоти, что польститься на неё мог бы, пожалуй, только изголодавшийся волк долгой зимней ночью. Моё появление в кухне осталось без внимания.


— Гражданка, вас как зовут?


Бесполезно. Словно кричишь в трубу водостока. Мутные, маслянистые глаза не порождали взгляда, как не давала света заросшая пылью лампочка под закопчённым потолком. Я протянул руку и пощёлкал перед её лицом пальцами в попытке привлечь внимание.


— Светлана Николаевна, вы с нами?
— М-хм. О-мо.
— Светлана Николаевна, у вас есть дети?
— А? — плоские зеркала души сфокусировались на мне, отчего по загривку пробежал холодок. Некстати вспомнилась мать. — Ты чего тут? Кто таков?
— Дети есть у вас, спрашиваю?
— А-а… Крсавчик, зчем дети, — женщина зашевелилась, изображая великосветскую истому, ночнушка упала с полного ноздреватого плеча. — Хчешь, я сама тебя приголу-ублю? Водки принесёшь только, да? Для дам-мы.


Разговаривать здесь было не с кем.


— Простите за беспокойство, — бросил я через плечо, направляясь к выходу.


Вонь убивала. Приглушённая классическая музыка из невидимого радио буравила мозг — предельно неподходящий к здешней обстановке аккомпанемент. Я застыл в дверях кухни, приколотый этой мыслью, как насекомое булавкой.


— А где бабушка?
— Хто?
— Слышь, валил бы ты отсюда, а, начальник? Давай расход по-хорошему.
— Рот закрой. Ваша мать где? Владелица квартиры?
— А, да отдыхает, — махнула рукой женщина. — У себя там. У ней это, ноги не ходят, вот и сидит…
— Да чё ты городишь, сука! Нет тут никого, начальник, ты сам всё видел, ёпт! Светка до чертей допила… э, куда?


Но я уже шёл обратно по коридору на звуки симфонической музыки. Шкаф, какие-то ящики, вешалка, погребённая под свалявшимися в неделимый ком вещами, перевёрнутая полка для обуви, ряды аптечных склянок… вот оно. Тяжеленное советское трюмо, в котором уцелело только одно зеркало, было неплотно придвинуто к стене. Я оттащил его в сторону, чтобы обнаружить ещё одну дверь. Квартира оказалась трёхкомнатной.


Выругавшись про себя, я толкнул дверь, затем потянул, игнорируя вопли размахивающего руками алкаша, прежде чем заметил крупные шляпки криво заколоченных гвоздей, торчащие из косяка.


— Вы её что, замуровали там?!
— А захуя ей дверь, если ноги сгнили давно, лежит и лежит себе!
— Чего? Ты совсем охренел, мудак?! А есть ей как? В туалет ходить?
— Да всё нормально, не психуй, старшой! Думаешь, самый умный? Всё продумано, вон, кормушку ей сделал, туда хавку, оттуда говно, понял? Вали давай, загостился!


Посмотрев вниз, я увидел у самого пола выпиленный в двери кривой прямоугольник, посаженный на петли и подоткнутый по щелям тряпками. Стальная щеколда была закрыта, изнутри доносились звуки скрипки и фортепьяно.


Наклоняясь, чтобы отодвинуть засов, я уже доставал из кармана телефон, чтобы вызвать сюда наряд. Когда лючок распахнулся, из чёрной дыры ударила столь удушающая гнилостная вонь, что желудок прыгнул к горлу, а рот мгновенно заполнился желчью. Меня едва не вырвало на собственные ботинки. Краем глаза я заметил движение. Подскочивший урка толкнул меня на дверь, и я почувствовал быстрые, но слабые удары в живот: один, другой, третий.

— Что-то не впечатляет, урод, — я отпустил телефон и вместо него достал из кармана оттягивавшую его свинчатку, которую подобрал в каком-то питерском притоне и с тех пор взял за правило брать с собой на выезды. Самоделка удобно легла в кулак.

Мужик снова замахнулся в темноте прихожей, и я с коротким размахом ударил его в висок. Голова на тонкой шее улетела вбок, вся наша неловкая возня заняла едва ли несколько секунд. “Чёрт, не помер бы”, подумал я запоздало, делая шаг к распростёртому на линолеуме телу, но шаг получился какой-то неловкий, левая нога подкосилась, сильно закружилась голова. “От вони, наверное. Да ещё адреналин”. Взглянув вниз, я увидел, что вся рубашка и полы моей светло-серой куртки почернели, насквозь напитавшись кровью.


Ноги не держали. Оседая на землю, ещё успел удивиться: “сукин сын и правда меня зарезал”. Щека коснулась липкого пола, и внутренне я содрогнулся от чувства брезгливости. Обидно, глупо умирать вот так. Боли по-прежнему не было. Прямо перед собой мутнеющим взглядом я увидел чёрный пропил в двери, ведущей в бабкину комнату. В нём возникло и быстро приблизилось бледное пятно лица. Что-то с любопытством смотрело на меня оттуда, из темноты, трупной вони и звуков бредящего репродуктора.


“Здравствуйте, дяденька”, сказало лицо. Оно сказало: “как вас зовут?”


🌖 🌗 🌘


Сознание возвращалось рывками. Первым, на что я обратил внимание, был запах — благословенный запах чистоты и лекарств, запах больницы. Ещё пахло цветами, стоявшими на тумбочке возле кровати — это явно постарались коллеги. Сосед по палате, толстый мужичок с густой щёткой седых усов, кликнул врача и вышел, разминая в пальцах сигарету. Я давно бросил, но в тот момент ужасно захотелось курить.


Деловитая полная женщина в белом халате проверила капельницу и, недовольно поджимая и без того тонкие губы, рассказала, что я пропустил. Оказывается, меня доставили пять часов назад с кровопотерей и тремя ранами от заточенного надфиля в животе — по счастью, неглубокими. Просто повезло.


Выходило так, что избитый мной урка очухался до прихода полиции, забрал мой телефон, деньги и пустился в бега. Полицию же вызвали соседи, заглянувшие в распахнутую дверь и обнаружившие там, как они полагали, труп. Женщину доставили было в отдел, но потом передали врачам, чтобы прокапать глюкозой, так как толку от её показаний в таком состоянии не было. Пока я слушал рассказ докторши и вяло разглядывал потолок, мне постоянно казалось, будто я забыл что-то очень важное. Как вдруг…


— А ребёнок? Что с ребёнком?
— Каким ребёнком?


Бледное лицо с глубоко запавшими глазами, выглядывающее в вырезанную в двери кормушку.


— Там была маленькая девочка, её что, не нашли? В квартире есть третья комната!
— Я… Я не знаю…


Морщась от рези в швах под повязкой, я вытянул из вены катетер, отбросил простынь и сел на кровати, тут же схватившись за бок. Из глаз брызнули слёзы. Захотелось спросить, уж не забыли ли они достать из меня надфиль.


— Где моя одежда? Надо туда вернуться.
— Что? Постойте, вы с ума сошли? Вам нельзя сейчас вставать, полежите дня три, хотя бы!
— Вы не понимаете, она умрёт там за три дня!
— Что здесь происходит? — в палату вошёл человек в форме капитана полиции.
— Да вот, подарочек ваш обратно рвётся, не лежится ему!
— Вы на машине? Хорошо. В квартире осталась маленькая девочка, её нужно срочно забрать.


Капитан несколько долгих секунд глядел мне в глаза, затем повернулся к женщине и попросил принести мою одежду. Когда врач, фыркнув, вышла, он подошел ближе и протянул мою свинчатку.


— Спрячьте куда-нибудь и никому не показывайте. Была у вас в руке, когда патруль приехал на вызов. В протокол ребята вносить не стали, скажите спасибо.
— Спасибо.


Он сложил руки на груди, покачался с пятки на носок, взглянул на букет в разрезанной пополам бутылке с водой.


— Успели хоть разок его достать?
— Успел, — я вздохнул, не снимая руки с пухлой повязки. — Зря я туда один полез, конечно.
— Зря, — он даже не думал спорить. — Вы у нас человек новый. Из Санкт-Петербурга вроде? Там у вас, наверное, такого не бывает.
— Бывало… всякое.


Капитан бросил непроницаемый взгляд на тумбочку, в которую я убрал свинчатку.


— Н-да, видимо, так.


Некоторое время мы молчали. Врач вернулась со стопкой одежды, кроссовками и бланком отказа от госпитализации. Рубашку разрезали прямо на мне, так что испорченную куртку пришлось надеть на голое тело.


— Одевайтесь, — сказал капитан, выходя из палаты, — Машина у крыльца.


🌖 🌗 🌘


— Понятые, войдите.
— Фу-у, Господи Иисусе Христе, то-то ко мне тараканы размером с кошку из вентиляции лезут! Давайте побыстрее, а то мне уж плохо сделалось.
— Потерпевший, показывайте.


Я протолкался мимо сгрудившихся в прихожей понятых, набранных из соседей. Трельяж оказался плотно придвинут к стене. Чтобы найти за ним дверь, требовалось искать её специально.


— Вот же… сука. Посторонитесь, пожалуйста.


Деревянные ножки проскрипели по полу, а парочка моих швов, похоже, разошлась. Заглянувшая за трельяж первой любопытная соседка ахнула. Капитан потянул за скобу, отчего забитая гвоздями дверь заскрипела, но не поддалась.


— Ну-ка, Мишаня, давай, — кивнул он здоровому парню в форме ППС с коротко стриженной головой.
— Может, ломик принести? — предложил с лестничной клетки мужик в тельняшке не по размеру.
— Обойдёмся.


Мишаня схватился за ручку, упёрся ногой в косяк, и дверь, взвизгнув вылезающими из дерева гвоздями, распахнулась.


Хоровой стон раздался в квартире. Сгрудившиеся в прихожей люди в ужасе принялись все разом пробираться к выходу, началась давка. Наплевав на смрад заброшенной скотобойни, я поднырнул под чей-то локоть и первым вошёл в комнату. Окна здесь были заклеены почти полностью, пыль плясала в редких лучах закатного солнца, чудом проникших внутрь. Сквозь оглушающую трупную вонь понемногу пробивались и другие запахи: фекалий, немытого тела. Старости, смерти.


Когда глаза немного привыкли к темноте, возле стены проступил продавленный диван, по которому расползлось и частично впиталось в обивку что-то тёмное, закутанное в шали и тряпки, протекающее густым ихором. Над диваном на стене висела радиоточка, но сейчас она молчала. В дальнем углу комнаты от мусора был расчищен пятачок пола метр на метр, там лежал тонкий измурзанный матрасик, стоял никелированный горшок с крышкой и были аккуратно, с любовью разложены в ряд какие-то предметы. Сокровища. Я разглядел голову от барби, плюшевого слона, из-за вылезшей набивки больше похожего на тряпку, колпачок от красного фломастера, тщательно разглаженную обёртку “сникерса”…


В дверь заглянул капитан, затем прошёл к окну и принялся гадливо отрывать от стекла газеты и мешки. Стало чуть светлее. Открыть форточку он не смог — ручек не было.


— Твою дивизию, — пробормотал он. — Это что ж такое…
— Это бабушка, — ответил я, не оборачиваясь, продолжая рассматривать захламлённое помещение. — Хозяйка квартиры.
— Они её тут что, замурова…
— Тш-ш, тихо! Слышите?


В наступившей тишине стало слышно, как причитает и матерится кто-то на лестнице, как проезжают за окном редкие машины, переминается в прихожей не решающийся ни войти, ни убежать Мишаня. И как тихонько скрипнула дверца покосившегося платяного шкафа, громоздящегося в одном из углов комнаты. Я осторожно шагнул вперёд.


— Привет, малышка. Меня зовут дядя Костя, помнишь, ты спрашивала?


Ответа не последовало, но дверца скрипнула снова, приоткрывшись ещё на пару сантиметров.


— А тебя как зовут?


Поднятая нами пыль медленно оседала на пол. Под чьим-то весом хрустнуло битое стекло.


Настя…


🌖 🌗 🌘


Я вошёл в кабинет и закрыл за собой дверь, хотя и знал, что без толку: через минуту весь отдел соберётся возле замочной скважины, изо всех сил напрягая слух. И плевать.


— А, герой, — Анастасия Павловна тепло улыбнулась. На её суровом лице с опущенными уголками губ улыбка всегда смотрелась немного чужеродно. — Получше тебе? Хорошо, завтра комиссия соберётся, свидетелем будешь.
— Я всё обдумал.


Дородная женщина сразу поскучнела лицом.


— И не передумал, сама вижу. Ой, хорошо ли обдумал, Костик… Ну зачем тебе этот крест, а? Ты молодой совсем, вся жизнь впереди. Девушку хорошую встретишь, своих наделаешь… А бедняжка эта, ты хоть представляешь, что у неё в голове? Знаешь, что такая жизнь с детишками делает? Я вот знаю, повидала. Нет, ты на меня посмотри. Ты знаешь, сколько она там просидела? А с прошлой осени — наедине с трупом бабушки. От такого и взрослые мужики на раз ломаются.
— Я понимаю.
— Да что ты там понимаешь!
— Я с ней общался, она полностью сохранна.
— Да уж знаю, что общался: вон, второй месяц из интерната не вылезаешь, пока Зинка за двоих впахивает.


Я не дал себя сбить.


— Послушайте, я всё понимаю, поверьте: сам насмотрелся, как приёмные родители из кожи вон лезут, всё равно не справляются, отказываются, потом в церковь бегают грех замаливать. Потому что к девяти годам там уже зверята, а не дети, давайте уж без обиняков. Но тут другое.
— Ой ли.
— Точно другое. Настя — умница, ответственная, привязчивая до смерти. Хвостиком за нянечками ходит, присматривает за младшими. Речь чистая, сама себя обслуживает, это же уникальный случай! Бабушка была учителем литературы, интеллигентнейший человек. Она девочку до самого конца сама всему учила, радиоточку выключали только на ночь. А Настя за ней, парализованной, ухаживала как могла. Они не позволили друг другу озвереть, понимаете? Ну нельзя её в интернате оставлять! Я справлюсь, вы же знаете.
— Это ты сейчас так считаешь, а что, если нет? Об этом подумал? Вот, чёрным по белому написано: оставшись одна, поначалу впадала в истерику, потом вообще в сопор. Боится закрытых дверей, двадцать раз за ночь поднимается проверить, что палата не заперта. А спит под кроватью, между прочим, как привыкла. Ещё: панические атаки, ночные кошмары, социальная дезадаптация и уже три — три! — пресечённые попытки самоистязания с момента поступления, — она подняла на меня глаза. — У девочки страшная травма, Кость, и гарантий на излечение вообще когда-либо нет, ей нужен постоянный специальный уход. Коли не бабкино воспитание, она, может, и говорить бы не начала. Если ты не выдержишь и сдашься, бросишь её, как мать бросила, она этого не переживёт, понимаешь? Готов ты к такой ответственности на всю жизнь? Готов всё обеспечить, что ей нужно?
— Мне кажется, в первую очередь Насте нужно, — тихо проговорил я, глядя начальнице в глаза, — чтобы её любили.


Анастасия Павловна грузно откинулась на спинку лакированного стула, отчего пожилая мебель горестно заскрипела. Взгляд её оставался таким же пристальным и строгим, но опущенные уголки губ навестила тень улыбки. Почти уверен, что мне не показалось.


— Всё-то он понимает, посмотрите на него, — пробурчала женщина. — Раз такой понятливый, то, может, представляешь себе заодно, какие шансы у одинокого мужика, не родственника, выбить себе опеку над маленькой девочкой?
— Понимаю. Никаких. Потому и пришёл сразу к вам. Помогите, пожалуйста, — я стоял перед ней, изо всех сил стараясь сохранять внешнее спокойствие, не показывать, что творится у меня на душе. — Поможете?..


Тишина прокралась в кабинет, да так в нём и осталась. Было так тихо, что я слышал, как идут дешёвые настенные часы, как колотится моё сердце, перешёптываются и шикают друг на друга кумушки за дверью. Наконец, Анастасия Павловна тяжело вздохнула. Стул под ней снова скрипнул — ещё обречённее, чем прежде.


— Помогу. Потому что дура я старая.


🌖 🌗 🌘


— Да куда ж ты несёшься-то, аки оглашенная! Тьфу!
— Простите, пожалуйста! Ко мне дядя Костя пришёл! — разнеслось по всему коридору. Звонкий топот сандалий по каменному полу не замедлился ни на миг, и через секунду Настя уже повисла у меня на шее, всё ещё почти невесомая, словно котёнок.
— Опять ты воспитательницу не слушаешься?
— Я слушаюсь, слушаюсь, даже горькое лекарство пью, у меня от него язык коричневый, смотри, а-а-а-а…
— И впрямь коричневый. Закрой рот, сорока залетит.
— Сорока — это такая птица? Как она может в рот залететь?
— Вот будешь его разевать и узнаешь. Смотри, что я принёс.
— Ой. Что это?
— Виноград.
— Ви-но-град. А что с ним делают?
— Ну… Едят. Это ягода такая. Гляди, — видя её неуверенность, я оторвал одну виноградину и сунул в рот.


Настя всё ещё сомневалась, но послушно повторила. Через секунду глаза её, и без того огромные на исхудавшем личике, изумлённо округлились, раскрываясь всё больше по мере того, как она жевала, так что я даже забеспокоился. В следующую секунду, не успел я опомниться, она целиком нырнула в кулёк, обеими руками набивая рот ягодами вперемешку с веточками лозы.


— Так, Настён, подожди… — она не слышала. — Настя! Анастасия, стоп!


Мгновенно замерев над пакетом с полными кулаками винограда и стекающим по подбородку соком, она смущённо посмотрела на меня. Бледное лицо быстро залилось краской. Полным именем её звала бабушка, когда она делала или говорила что-то не то.


— Прости, пожалуйста, — произнесла она, с трудом проглотив комок. — Я знаю, что так есть нельзя в приличном обществе, бабуленька всегда так говорила. Просто мне очень-преочень понравилось! Можно я теперь буду есть только ви-но-град?


Я не ответил. Смотрел на неё, раскрасневшуюся, пока мысли мои витали где-то далеко. Машинально достав из кармана платок, я вытер ей щёки.


— Насть, хочешь переехать жить ко мне?


А я-то думал, что её карие глазищи просто не могут стать ещё больше.


🌖 🌗 🌘


Следующие несколько месяцев я наблюдал, как вращаются тяжёлые колёса бюрократической машины. Практически ощущал запах смазки и видел летящие искры. Утвердить опекунство оказалось непросто, в комиссии нашлись сомневавшиеся, но в итоге хлопоты начальницы оказали нужный эффект. Попутно жернова перемололи мать Насти, обрядили серую женщину в такую же серую робу и отправили в женскую колонию поселение по соседству с той, где отбывал свой первый срок её сожитель. Урода, к слову, так и не нашли. Решили, что он сбежал медвежьими тропами в Финляндию, объявили в розыск. Оставалось только ждать.


Как сотрудник опеки, потерпевший и свидетель со стороны обвинения одновременно, я только и делал, что курсировал между полицией, судом и интернатом. Сперва была комиссия по делам несовершеннолетних, потом суд по лишению родительских прав, уголовный суд… Дело получилось громким и отвратительным, вы и сами могли читать о нём в газетах или видеть в вечернем шоу. Туда-то я и направлю вас за подробностями, сам же расскажу лишь самое главное. Простите, мне просто тяжело об этом вспоминать.


Продолжение в комментариях ->

Показать полностью
322

Внутри меня шумят деревья

Внутри меня шумят деревья Страшные истории, Авторский рассказ, Крипота, Байка, Страшилка, Ужасы, Мат, Длиннопост

Антон стоял среди сосен один, задумчиво вертя в руках и рассматривая ветку, на которую умудрился напороться в темноте. Посветил на плечо: ветровку порвал, но ссадина вроде несерьёзная, почти не болит. Он снова взглянул на злополучный сучок.


В отдалении по земле, камням и стволам деревьев прыгали пятна света, оттуда же доносились голоса разбрёдшихся от лагеря кто куда молодых ребят.


— Ма-а-акс, ну ты где? — то и дело раздавалось в лесу.

— Макс, выходи, скотина! Сильно бить не будем!

— Ты если со скалы упал и башку разбил, мне тётя Таня мою собственную оторвёт, так что лучше вылезай уже, ха-ха-ха.


Поиски продолжались с тех пор, как кто-то заметил, что давно нигде не видел Максима. Свидетели подтвердили, что до своего таинственного исчезновения Макс успел порядочно наприкладываться к гулявшей по рукам фляге с водкой. Организованный на месте Совет Трезвейших принял решение отправить спасательно-поисковую экспедицию за пропавшим товарищем. Не то чтобы им нечего больше было делать, однако...


Местность вокруг лагеря была, в сущности, поросшими лесом скалами. Хватало тут больших каменюк, выступающих из земли корней и крутых оврагов, ведущих вниз, к морю. В дождливую погоду они наверняка превращались в бурные горные ручьи. Пьяный студент мог сдуру покалечиться здесь десятком разных способов. Потому и искали.


— О! Ты чего здесь делаешь? — донеслось со стороны костра. — Эй, чуваки, возвращайтесь! Этот придурок тут сидит, сам нашёлся!


Когда Антон выбрался обратно на поляну, все уже расселись, в костёр подкинули дров. Кто-то ржал, взвизгнула девушка (в темноте не разберёшь, кто именно). Снова достали фляжку. Семён докапывался до блудного Макса, приобняв того за плечи по-дружески, но в то же время немного угрожающе.


— Ну, рассказывай давай, где ты был, козлина?

— Да та-ам, — неопределённый взмах руки дал направление аж на половину лесного массива вверх по склону.

— "Та-ам", значит, ага. Понятно. А чего ты делал "та-ам", пока мы ту-ут ноги по кустам ломали и уж поминать тебя собрались?

— Там это... ЭТО. Ну. Сходите. Сходите посмотрите. Так интересно. Там.

— О-о, да ты, брат, гляжу, окосел совсем. Никак горный воздух подействовал. Маш, ну куда, куда ж ты ему фляжку-то пихаешь, не видишь, он бухой в дудку. Дай-ка лучше мне...

— Интересно. Там. Сходите в лес, там это, — продолжал бормотать про себя бедняга, нервно почёсывая локти. Никто, впрочем, не заинтересовался.

— Народ. Эй, народ! — позвал Антон, усаживаясь возле костра напротив найдёныша. — А хотите, я вам историю расскажу?

— О-о, ещё история! Страшная, надеюсь?

— Не надо страшную! — попросила какая-то из девушек.

— Да как это не надо! Какие ж ещё истории ночью в глухомани рассказывать, ну ты чего? Тох, страшная будет?

— Страшная, страшная, — ответил парень, не улыбнувшись. — А главное, не придуманная. Вы вот всё спрашивали, чего я с вами в походы никогда не хожу. Я, прикиньте, леса боюсь.

— Темноты, в смысле? Да я тоже, в общем...

— Нет, не темноты. Именно леса.

— Ну давай уже не томи! Эй, не галдите там, пускай расскажет.


Антон со знанием дела выдержал паузу, чтобы все успокоились. Это не заняло много времени: места здесь были дикие, на всём побережье они были совершенно одни, без связи, а катер, как все знали, приплывёт только через четыре дня. Он обвёл слегка посерьёзневших слушателей взглядом, давая им время осознать этот факт: темно, тихо, ни души. Разговоры умолкли сами собой, поляну накрыла тишина, прерываемая только треском горящих поленьев да редким шорохом ночной птицы в ветвях, смыкавшихся в кромешной темноте над их головами.


Невидимая, но всеми подспудно ощущаемая, тоннами камня нависала над их стоянкой безымянная гора, на которую взбирался, спотыкаясь на утёсах, лес; с другой стороны доносился приглушённый шум ночного прибоя, без устали перемешивавшего гальку где-то там, внизу. Вдали, у самого горизонта, отражались в воде огни одинокого танкера, идущего в порт. Только это и подтверждало, что компания по-прежнему находилась на обитаемой планете.


— Итак, — начал Антон, — в детстве, когда я жил в деревенском доме дедушки, в моё окно каждую ночь пыталось войти чудовище.


🌖 🌗 🌘


Я был пугливым ребёнком, любителем почитать (тайком от предков) каких-нибудь страшилок. Когда меня на целое лето сослали на попечение родителей отца, я даже прихватил с собой пару любимых книжек Роберта Стайна. Кто-то наверняка видел эту серию с аляповатыми обложками. Вы скажете, наверное, что именно Стайн, прочитанный запоем при свете фонарика, вкупе с незнакомой обстановкой, стали тому причиной, но сразу после приезда я стал плохо спать. Каждую ночь по нескольку раз просыпался, нашаривал очки и долго вглядывался в темноту комнаты в поисках источника загадочного шума.


Бабушка и дедушка жили в половине большого, выкрашенного побелкой дома на четыре комнаты, не считая кухни и остеклённого крыльца, где хранились мешки с мукой, сахаром и бог знает какими ещё припасами. Вторая половина дома находилась уже на другом участке, там жили какие-то соседи.


Наш участок был велик и таинственен, как неизведанные земли в устье Амазонки. Там были гаражи для дедушкиных УАЗов, несколько сараев, сад, птичий двор, огород, малинник... Короче, целые дни тем летом я посвящал исследованию Двора, словно отважный колонизатор, пробирающийся сквозь дикие джунгли. Компанию мне составлял дедов пёс, здоровенный мохнатый добряк по кличке Пират. Ночью же вся моя отвага куда-то девалась, и я, бывало, часами трясся на разложенном скрипучем диване, натянув пододеяльник до самых глаз, пока что-то лезло ко мне в окно.


Стоило прикрыть глаза, и оно принималось — о нет, не просто стучать, а осторожно ощупывать стыки рам, стараясь подцепить форточку за край, попасть внутрь дома. Оно было умным, моё чудовище. Сперва я не понимал, что за звук то и дело будит меня, но, подкараулив, услышал это. Первой мыслью стало, что в дом хотят пролезть грабители. Ну да, детективы я тоже читал с удовольствием.


Собравшись с силами, я решился встать с дивана и подойти поближе. Тогда-то и нашёл источник звука: тонкие, узловатые щупы вроде усов огромного насекомого шарили по стеклу с той стороны, постукивая и издавая этот самый тихий скрип. А там, дальше, в тёмном дворе, за мельтешащими пучками роговых отростков, стояло и покачивалось из стороны в сторону нечто большое, неловкое и безобразное. Оно словно пыталось наклониться, чтобы заглянуть ко мне в спальню, но никак не могло сообразить, как это сделать.


Перестав дышать от охватившего меня ледяного ужаса, единственное, что я сумел, это включить верный фонарик для чтения, который крепко сжимал обеими руками. Сделал это как раз вовремя, чтобы увидеть: то ли форточка закрывалась неплотно, то ли старания твари дали, наконец, результат, но, клянусь вам, я увидел, как в щель проникает, утыкается в бабушкин тюль тонкий змеящийся хлыстик, первый из многих. И начинает биться, как разрезанный надвое дождевой червяк или, скорее, как отброшенный ящерицей хвост: скручиваясь и извиваясь в почти полной тишине. Слепо шаря вокруг себя в поисках... оконной задвижки?


Крича и рыдая, я выбежал из комнаты, пронёсся по коридору, не понимая, куда направляюсь, споткнулся о порожек, выскочил на крыльцо... В панике я побежал прочь из дома. И тут что-то схватило меня поперёк тела, подняло в воздух. Помню, как дрался и визжал, как намокли мои пижамные штаны. В конце концов понял: это дед, разбуженный воплями, догнал меня и держит теперь, растерянный, в мозолистых руках, пока бабушка, щурясь на свет лампочки и причитая, спешит к нам в одной ночной рубашке.



Как только рассвело, дед вывел меня за руку во двор. Мы обогнули угол дома, прошли вдоль заросшей виноградом стены, мимо старой теплицы с болтавшимися на ветру обрывками полиэтиленовой плёнки... И там я увидел своё чудовище. Оно стояло, раскинув извилистые ветви, напротив окна моей комнаты. Это была старая яблоня с толстым, узловатым и почерневшим от времени стволом, но на ней всё ещё росли листья и даже мелкие зелёные яблочки. Я немедленно попросил деда срубить её.


Вопреки ожиданиям стариков, вид дерева при свете дня не успокоил меня. Напротив, я испугался ещё сильнее, когда понял: чудовище умеет так хорошо маскироваться, что моим словам никто не поверит. Конечно, я убеждал деда, как мог: оно только притворяется яблоней, оно не могло качаться ночью под ветром и стучать в окно, ведь, когда я выбежал на крыльцо, никакого ветра не было и в помине...


Но дед упёрся. Он отказался рубить ни в чём не повинное дерево, несмотря на все мои слёзы и увещевания. Даже поссорился с бабушкой на этот счёт, когда та стала называть его старым дурнем и говорить, что психика ребёнка важнее. Дерево посадил то ли его дед, то ли отец, уже не помню, однако оно определённо было для него важно. Бедный дедушка, наоборот, нарадоваться не мог, что яблоня только-только собралась плодоносить, впервые за три года. Мне он посоветовал быть мужчиной, надел свою кожаную кепку и уехал по делам.


Я остался с кошмаром один на один. Не особенно помогло и то, что я тайком промазал все щели в окне толстым слоем клея "момент". Спал я теперь преимущественно днём, а по ночам, устроив из стульев и подушек пост напротив окна, вооружённый кухонным ножом, смотрел, как монстр пытается до меня добраться. Шли ночи, под глазами у меня появились мешки, а к усталости и страху начала примешиваться злость. Тупой монстр, как ни посмотри, оставался деревом, он даже не смог бы меня догнать, а дедушка говорил, что надо быть мужчиной. Я воспринял его слова всерьёз. В конечном итоге я решил взять всё в свои руки.



План был прост. До заката солнца яблоня никогда не выходила из образа, оставаясь обыкновенной деревяшкой. Так что в один из дней, дождавшись, пока дедушка уедет, а у бабушки будут дела на кухне, я подкрался к дереву с большим ржавым секатором в одной руке и табуреткой в другой.


Сперва я планировал взять ножовку в прохладном, вкусно пропахшем бензином гараже, но понял, что с трудом могу её удержать. А вот секатор подошёл мне идеально. Отогнав подальше любопытного Пирата, я поставил перед окном табуретку (сиживая на ней, бабушка обычно собирала смородину), взобрался на неё с ногами и впервые вплотную посмотрел на своего врага. Тот выглядел безобидно. При ярком свете отличить чудовище от любого другого дерева в саду было невозможно, но уж я-то знал правду. С криком "на тебе, получай, получай, паршивый монстр!!" я стал отстригать ветви дерева. Секатор легко брал даже толстые ветки, с дедов большой палец. Я успел отсечь штук примерно пять.


В полный штиль, под безоблачным летним небом, дерево-монстр задрожало, будто кто-то неистово тряс его за ствол. Дождём посыпались на меня листья и недозрелые яблоки, веточки и кусочки коры... Откуда-то со стороны реки прилетел и пронёсся над домами странный низкий гул, от которого завибрировали зубы в челюсти и стёкла в рамах. Запаниковала и залаяла собака, в птичнике поднялся страшный шум. Как я потом узнал, даже бедные кролики разбили свои мордочки, бросаясь на дверцы клеток.


Отрезанные ветви сочились вязкой белой дрянью. Я и рад бы сказать, что оно походило на сгущёнку, если б не красноватые прожилки внутри этой штуки. Нет, это было похоже на гной, гной с сукровицей, какой бывает от запущенного заражения крови. Эта дрянь заполняла изнутри каждую веточку, потому что под тонким слоем коры и древесины яблоня оказалась пустотелой, словно выеденной жуком-древоточцем... Только это явно был другой вид паразита.


Я покачнулся, упал, чудом не напоровшись на свой секатор. Прямо на моих глазах вязкая слизь, поселившаяся внутри яблони, втянулась внутрь полых, как трубочки, веток, словно её всосали. Вибрация от ствола перешла в землю и растворилась в ней, чудовище исчезло, оставив меня лежать рядом с давным-давно мёртвым, сухим, выеденным изнутри остовом дерева.


Знаете, я никогда не переживал настоящего землетрясения, не знаю, как оно ощущается. Но в тот день земля подо мной пульсировала так, что на ум невольно пришла виденная однажды картинка из детской книжки: "чудо-юдо рыба кит". Живой остров, огромный левиафан, сокрытый под слоем почвы, на которой ничего не подозревающие люди живут, пашут и строят свои дома. Древний, как сам мир.


Кажется, я потерял сознание. Вышедшая на лай Пирата бабушка, что нашла меня, сетовала потом на тепловой удар и отсутствие панамки. Может, это он и был, как знать. Но факт остаётся фактом: чёртова яблоня умерла, на ней не осталось ни одного листочка.


В итоге дед спилил-таки "засохшую" яблоню и долго дивился, что за насекомые могли сделать такое с бедным деревом. Показывал мужикам, но все качали головами или пеняли на древоедов. Когда он отпилил ствол у основания, я осторожно подполз на четвереньках к пеньку и заглянул внутрь. Там, насколько хватало света, ветвилась, уходя глубже и глубже в землю, полая корневая система. Куда-то туда стекла дрянь, притворявшаяся деревом несколько сезонов. С чем соединялись эти корни там, в глубине? Не знаю, зато знаю другое: тем же вечером я стащил из сарая большую бутылку антифриза, про которую бабушка говорила, что это яд, и чтобы я держался от неё подальше. Я целиком вылил бутыль внутрь пня, после чего как мог плотно забил отверстие камнями и землёй.


С тех пор, конечно, прошло много лет, я вырос и, кстати, напрочь забыл об этом приключении. Но отголоски тех бессонных ночей, когда в окно ко мне стучался монстр, остались, видно, на пыльном чердаке памяти. Так что находиться в лесах и парках после захода солнца я не люблю до сих пор. И оттого так редко хожу с вами в походы.


🌖 🌗 🌘


— Во-от жуть, — протянул кто-то спустя минуту всеобщего молчания.

— Да? А по-моему, чушь какая-то.

— Ой, знаешь лучше — расскажи, мы послушаем.

— А сейчас-то почему вдруг вспомнил это всё, Антох? Чувствуешь себя неуютно, небось? Деревьев тут ку-уча, — подмигнул Борис, минуту назад по-джентльменски отдавший свою безразмерную джинсовку Наташке, а теперь ненароком её обнимавший: для большего, надо полагать, согрева.

— Да так, — Антон поднял к глазам веточку, которую всё это время крутил в пальцах, и посмотрел сквозь неё на Борьку. Ветка оказалась полой. — Напоролся на сучок впотьмах, а он, да ты и сам видишь. Вот и вспомнилось.

— Бр-р-р, — радостно хлопнула в ладони Катя, — то есть деревья вокруг нас — на самом деле чудовища? Класс!

— А то! — схватил за бока завизжавшую девчонку кто-то из сидевших рядом парней. — Вот сейчас как сцапают тебя ветками и уволокут под землю. Скажи, Антон?

— Да-а'йте сходим по... поищем. В лес. Такие де-ев'я. Пшли? Там интересно, — монотонно и невнятно в сотый уже раз предложил бухущий Макс. Хотя по его виду не было заметно, будто он может куда-то пойти: голова безвольно свешивалась на грудь, изо рта, казалось, вот-вот потекут слюни. Никто ему не ответил, народ увлёкся весёлой вознёй.

— Не спешите, это ещё не конец истории, — сказал Антон, плотнее заворачиваясь в ветровку.

— А я думаю, он не бухой, а под грибами, — вдруг заявила одна из девчонок. — Он мне ещё в машине втирал, что сейчас сезон, а он, мол, большой знаток, собирался их поискать.

— Ха, узнаю Макса!

— Может, реально пойти поискать? Ты знаешь, как они выглядят?

— Никто никуда не пойдёт. Я расскажу, чем кончилось дело, это важно, и вы тогда всё поймёте. Окей? — спокойно и как-то очень серьёзно произнёс Антон. — Там недолго осталось. Только пока не закончим, чур никуда от костра не отходить, это может быть опасно. Серёг, тебя тоже касается.

— Да мне бы это, отлить, — смутился привставший было с бревна Сергей.

— Потерпи чуток, лады? Потом спасибо скажешь.


Парень сел обратно. Борис усмехнулся в усы, но влезать с ехидными замечаниями не стал, чтобы не портить момент. Вместо этого добыл из кармана трубку с кисетом и принялся неторопливо, обстоятельно её набивать. Остальные тоже притихли, глядя на Антона, даже невменяемый Макс замолчал. История продолжалась.


🌖 🌗 🌘


Я уже упоминал, что у деда была собака. Огромный лабрадор, добродушная и тупая скотина. Так вот, на следующий день после расправы над яблоней Пират пропал. Дед махнул рукой, мол, нагуляется и сам придёт. Так и вышло: три дня спустя, когда я вышел во двор, чтобы сделать зарядку, он лежал в тени своей будки. Да только собака заболела.


Пират вёл себя странно: отказывался вставать, вращал глазами и всё время тихо скулил, не позволяя к себе прикоснуться. Никогда даже на кошек не рычавший, теперь пёс огрызался и щёлкал пастью при малейшей попытке сдвинуть его с места. Дед сперва глазам своим не поверил. Подогнал УАЗик, начал поднимать пса, чтобы отвезти того в райцентр к знакомому зоологу — и Пират насквозь прокусил ему ладонь. Пришлось звать соседей, чтобы уже самого деда везти в медпункт. Там ему наложили восемь швов.


Вернувшись от врача с забинтованной рукой, дед — сам по себе человек суровый и в воспитании собак кое-что, по его собственным словам, понимавший, — взялся за полено. Им, а также неслабыми пинками, он отходил Пирата по бокам и спине. Тот не сопротивлялся. Рычал только если его пытались поднять, и странно мотал кудлатой башкой, загребая носом пыль. А к вечеру начал выть.


Пёс выл без остановки всю ночь. Он рыл лапами землю вокруг, почти откусил себе язык и едва ли заметил это. Глаза, прежде умные, с вечными искорками этакого собачьего веселья в янтарной глубине, стали плоскими и пустыми. Не спал, не ел и не пил, только страшно кричал и подгребал лапами. Под конец это даже нельзя было назвать воем.


Той ночью я не спал, поэтому увидел, как на рассвете дед, тяжело вздыхая, достал с антресолей промасленную коробку патронов и чехол с ружьём, из которого как-то раз учил меня стрелять. Я выбежал во двор, кинулся к Пирату в безрассудной попытке спасти друга, вцепился в густую шерсть детскими кулачками и закричал: "Деда, не надо, пожалуйста, не убивай его!".


Мой крик и вой сошедшей с ума собаки слились воедино, нам вторили все соседские псы. Должно быть, в ту ночь не сомкнула глаз вся деревня. Дед пытался, как мог, объяснить мне, что собачке плохо, что она съела крысиный яд или ещё какую дрянь, ей очень больно, и надо это остановить. Что от боли собачка ничего не соображает и может меня укусить.


В конце концов он просто взял меня за майку и отшвырнул прочь, а сам навёл двустволку точно в лоб лабрадору. Я оббежал деда, толкнув его, что было сил; снова обхватил шею пса руками, кинулся ему на спину. По лицу у меня лились слёзы, из носа текло...


И тут собака вдруг замолчала. Пират посмотрел сперва на деда, затем, обернувшись, на меня. Но обернувшись так, как никогда не делал, да и не смог бы, пожалуй, сделать при жизни: запрокинув голову себе же на спину. Взглянув на меня глазами, в которых не было ничего, кроме боли и пустоты, как если б то была пара слепых бельм, собака затряслась, и вдруг... опала. Как камера от КАМАЗа, в каких мы с другими ребятами плавали по речке, если случалось её проколоть. Пират словно обвалился сам в себя, за секунду превратившись в пустой кожаный мешок, полный скользких, перекатывающихся под мехом костей.


Дед застыл на месте, как громом поражённый, ружьё загромыхало по асфальту, а я, ничего не понимая, отпихнул ногами шкуру, оставшуюся от моего дорогого Пирата. От того места, где у собаки прежде был живот, в землю уходило несколько кожаных трубок, похожих на пуповины. Они зарывались в грунт, словно корни. И тогда я понял: глупая псина жрала буквально всё, что находила на земле, а я, заткнув отверстие от спиленного дерева, совсем позабыл собрать осыпавшиеся с него яблоки: первый, по словам деда, урожай за несколько лет. Оно добралось и до пса.


🌖 🌗 🌘


Рассказчик оглядел поляну и всю компанию, затем подбросил пару веток в начавший было затухать без присмотра костёр. Взвился и унёсся вверх сноп ярких искр. Никто не пошевелился.


— Ма-акс, — позвал Антон. — А Макс? Ты как себя чувствуешь?


В ответ парень только промычал что-то болезненно-неразборчивое — такие звуки обычно издают глухонемые. Руками он уже некоторое время ощупывал себя за голову и раскачивал ей из стороны в сторону, как китайский болванчик. Теперь из угла его рта действительно показалась нитка слюны.


— Макс, послушай меня. Ты слышишь?

— ...ышу.

— Ты ел сегодня грибы? — утвердительный кивок. — Где взял их? С собой привёз?

— Е-ет. А-ам, — Максим поднял руку и указал в темноту позади себя.

— Да ладно тебе, Тох, ты что, думаешь, он...

— А на что похоже? Ты видишь это? — Антон снова поднял полую ветку. — Для проверки, пока вы его искали, я сломал шесть случайных веток по периметру этой поляны. Три из них оказались пустыми внутри.

— Да ты, блядь, гонишь, — сказал сидевший слева от Макса Андрей.


Сказал, но отсел подальше. То же проделал сосед Макса с другой стороны, и их круг стал напоминать подкову. "Или древнее судилище" — подумал Антон.


— Есть ещё кое-что. Слышите, как шумят деревья?

— Ну, шумят. И чего?

— Того. Где ветер?


Все заозирались, то и дело у костра раздавались смешки, но, надо признать, довольно нервные.


— Блин, мне теперь страшно! — сказала Наташка.

— Слушай, ну не нагнетай ты, хорош уже. История — класс, но пора и честь знать, — пробасил Борис, поглядывая на спутницу.

— Да, надо бы разрядить обстановку. Сейчас гитару из палатки принесу, отолью заодно, — поднялся на ноги Сергей.

— Фу, можно без физиологических подробностей?

— Что ж, иди, — Антон продолжал безучастно смотреть перед собой, наблюдая за мерцанием углей. — Моё дело предупредить.


Сергей почему-то не спешил трогаться с места, всматриваясь в темноту за пределами круга пляшущего света, то и дело бросая быстрые взгляды на Макса. Тёмные, изломанные силуэты ветвей казались после рассказанной Антоном истории зловещими и опасными. Шли минуты.


— У кого есть фонарик? — спросил Сергей, всё ещё не сделавший ни шага.

— Вот же вы ссыкуны, а! — возмутился, наконец, Борис. — Объясняю на пальцах. Ветер всегда дует ночью с моря, просто он выше, в кронах. Макс — объебос, нажрался даров природы и познаёт суть вещей, его бы в палатку и баиньки. А Антон у нас мастак страшилки для детей рассказывать, снимаю шляпу.

— Да не вопрос, Борь. Только прежде чем отходить от костра, попробуйте приподнять Макса. Так, немножко, на всякий случай. Чисто убедиться, нет ли между ним и деревом каких... пуповин.


Никто не ответил. Над поляной в который раз за вечер повисла звенящая тишина, вновь стало слышно за скалами далёкий ночной прибой. Деревья просто качались на ветру или жадно тянулись ветвями в сторону сгрудившейся у огня компании? Едва ли кто готов был уверенно ответить на этот вопрос. Все взгляды, так или иначе, оказались устремлены на Макса. Он по прежнему не отрывал ладоней от лица, но теперь неритмично вздрагивал всем телом, покачиваясь из стороны в сторону. Позади него металась по деревьям огромная рваная тень.


Внезапно раздалось чьё-то очень неуместное, тщетно сдерживаемое хихиканье, быстро переросшее в хохот. Антон, уже не скрываясь, смеялся, хлопая себя по коленям.


— Вот умора, не могу! Видели бы вы свои рожи!

— Ну и козёл же ты, Антон! — облегчённо закричала Наташа, собрала с земли пригоршню еловых иголок и швырнула их в рассказчика. — Я правда на секунду подумала, что Макс теперь пришелец!


Обстановка разом разрядилась. "Впечатлительные все нынче" — дал свою оценку произошедшему Борис, поднял и принялся отряхивать упавшую джинсовку. Макс заворочался, встал, непонимающим взглядом обвёл собравшихся.


— Я это... Пойду, прилягу, — уже немного более разборчиво заявил он. — Хреновые какие-то грибы попались в этот раз, не душевные вообще.


Покачиваясь, хватаясь за каждое встречное дерево, он ушёл в направлении палаток.


— Да-а, тебе бы книжки писать, — подошёл Семён. — Там было хоть полслова правды?

— Вообще-то было. Но я уже плохо помню детали, местами пришлось импровизировать.

— Ладно, народ, кто до моря купаться голышом?

— Я те дам голышом!

— Эй! А чего такого?


Лес осветился лучами фонариков. Балагуря и смеясь, подвыпившая компания похватала полотенца и побрела к скалам: туда, где кем-то из предшественников был оборудован спуск к воде.


Антон, всё ещё ухмыляясь про себя, с удовольствием потянулся и стал расплетать затёкшие от долгого сидения по-турецки ноги, мысленно готовясь к предстоящим мучительным мурашкам. Вечер удался, зря он не ездил раньше с ребятами на природу. Разминая ступни, он раздумывал, стоит ему догнать друзей или лучше пойти посмотреть, как чувствует себя психонавт Макс, так удачно подвернувшийся под руку.


Скоро он понял: что-то не так. Знакомое покалывание не появлялось, ноги от пояса и ниже оставались бесчувственными. Разве можно было так сильно их отсидеть? Костёр прогорел и давал теперь совсем немного света, смех девчонок едва долетал из-за деревьев. Окружённая колоннадой стволов поляна, на которой он остался в одиночестве, стала вдруг местом крайне неуютным. Ветер вновь зашумел в невидимых кронах где-то над его головой. Антон попробовал повалиться набок и чуть было не завопил от резкой боли. С трудом сдержавшись, в который раз ощупал чужие, показавшиеся какими-то резиновыми ноги, полез рукой за спину... И да, вот тогда он закричал.

Показать полностью
301

Лаз в углу двора: комикс

Художник: @Civetadei (вконтакте)

Автор истории: Роман "Chainsaw" Чёрный (@FaggotKorovyev, вконтакте)

Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост
Лаз в углу двора: комикс Комиксы, Авторский комикс, Страшные истории, Крипота, Длиннопост

окончание в комментариях

Показать полностью 25
326

Шаркающий человек

Шаркающий человек Безумие, Страшные истории, Крипота, Авторский рассказ, Ужасы, Мат, Длиннопост

Здравствуйте, давайте познакомимся. Меня зовут Марина Александровна Шрайбер, я нахожусь, и уже довольно давно, в больнице, где прохожу программу реабилитации после нервного срыва, полностью разрушившего мою и без того распадавшуюся на части жизнь и подорванное здоровье. Я быстро свыклась с местным распорядком дня и меню в столовой, а персонал очень добр. Мне помогают… пережить то, что случилось. Спасибо им за это.


То был не первый мой срыв, и не второй, если говорить начистоту. Но прошлые разы не шли с этим ни в какое сравнение. Долго я не находила в себе сил, чтобы записать случившееся. Даже чтобы просто вспоминать о своей утрате: меня трясло, рвало, руки непроизвольно тянулись закрыть лицо. Спрятаться в ладонях от страшного мира, прямо как в детстве. На некоторые вещи невозможно смотреть, о них невыносимо думать. Но Алексей Иванович, мой врач и прекрасный специалист, один из лучших в Москве, очень настаивал. Обещал потрясающий терапевтический эффект, да и самой хочется излить наружу то, что пожирает меня изнутри. Сейчас я чувствую себя достаточно храброй для этого, а голова довольно ясная. Но не уверена, что осмелюсь вернуться к карандашу и бумаге позже, так что это будет спринтерский забег. Я расскажу всё на одном дыхании. Вы узнаете, как у меня забрали мою дочку Настеньку.


🌖 🌗 🌘


Часто Витя бывал просто невыносим. Ничего серьёзного, какие-то банальности, быт и эти его дурацкие, неискоренимые привычки. Разбросанные носки, не опускающийся стульчак, как типично! Казалось бы, ну какая мелочь, плюнь, пройди мимо! Но когда раз за разом просишь, напоминаешь, умоляешь… Скандалишь, наконец, а тебя абсолютно не слышат — о, как это выводило меня из себя.


Хуже всего было его полное нежелание понимать меня и серьёзно воспринимать мои проблемы со здоровьем. Циклические депрессии, стоившие мне столько нервов и седых волос, он вообще не признавал настоящей болезнью. Так, бабья придурь, — полагал, вероятно, он. Сочувствие? Участие? Ха. Я не чувствовала от него никакой поддержки даже в самые тяжёлые для меня дни. Он, состроив скептическую мину, оплачивал психотерапевтов, да мог ещё время от времени рявкнуть, чтобы я “прекратила чёртову истерику”, на этом всё. Справляйся, Мариночка, сама, как знаешь. И не смей демонстрировать, что у тебя не всё так гладко, не нарушай семейную идиллию.


Кто-то из мудрых сказал, что залог счастливого супружества — взаимные компромиссы, но, боюсь, все восемь лет брака на компромиссы идти научилась из нас двоих только я.


Наверное, наш брак давно был не идеален, а понимала ли я это? Выходит, что нет. По привычке притворялась даже перед собой, пока не стало слишком поздно. Конец всему положил инцидент с котёнком, и он же стал началом мрачного кошмара, пришедшего на смену пусть не безоблачной, но всё же в целом мирной жизни нашей семьи. Я много раз предлагала мужу сходить к семейному психологу, но он, как типичный мужик, боялся терапии, словно огня. Смешно! У нас даже случилась пара скандалов по этому поводу. Что и говорить, скандалы под крышей нашего дома случались всё чаще. Но, Господь свидетель, я так любила Витю! И до сих пор очень, очень сильно его люблю. А ведь он бросил меня, знаете? Два месяца назад, да, после чего всё окончательно пошло под откос. Бросил нас с Настей, ушел, захлопнув дверь так, что в стене над косяком появилась маленькая трещинка. Наговорил таких несправедливых, обидных слов, взял зубную щётку, и… И вот что из этого вышло. Но я его прощаю, да, совершенно прощаю! Не держу зла, пусть и выплакала все глаза, а моё сердце тогда едва не разорвалось на части в первый раз. Вторым ударом стала моя бедная Настенька. Верно, я его простила. Но давайте глядеть правде в глаза: не случись первого — не вышло бы и второго, и мы оба это знаем. Настенька была бы жива.


🌖 🌗 🌘


Всё началось с котёнка. Муж просто притащил его как-то вечером к нам в дом, мокрого, дрожащего, и поставил передо мной, как факт. Сказал, что тот прижался к его ногам, пока он курил у подъезда, и отказывался уходить. Да уж, мяукал он так жалобно и тонко, что это больше походило на писк. Настя была в восторге — ну, разумеется. Через неделю ей исполнялось шесть лет, и она как раз мечтала о котёнке или щенке (сама не могла определиться). Однако я не позволила ей играть с приблудой, пока не извела на него половину тюбика шампуня, а ветеринар не сделал все необходимые прививки. Настя, конечно, смертельно обиделась. Вот так у нас всегда: папа хороший и принёс котёнка, а мама ужасная и всё запрещает. Сказать по правде, я позволила оставить его только потому, что понадеялась: питомец улучшит поведение дочери. Видит бог, её поведение нуждалось в улучшении.


Она как раз проходила через сложный период взросления и невыносимо трепала наши нервы в процессе. То есть вела себя как обычно, но всё же чуть-чуть беспокойней, а это о чём-то да говорит. Последней её потрясающей выдумкой был панический страх оставаться дома одной. Классические Настины истерики дополнились таким новшеством: стоило нам с Витей обоим ненадолго отлучиться, как юная принцесса начинала что есть мочи вопить, греметь железными кастрюлями, включать телевизор на полную громкость, в общем, стоять на голове. Сперва я пыталась с ней по-хорошему поговорить, объяснить, что взрослым девочкам так вести себя должно быть стыдно. Потом просто ругалась. Наконец, демонстративно уходила из квартиры, игнорируя нарастающий шум за закрывшейся дверью. В конце-концов, кто-то должен ходить в магазин, чтобы приготовить её отцу ужин.


По возвращению у двери меня встречали сердитые, собравшиеся на адский шум соседи. А в прихожей — охрипшая от крика, наша маленькая королева драмы, с красным как свёкла заплаканным лицом. Разумеется, соседей я быстро поставила на место с их мнением о том, как я должна или не должна воспитывать дочь (пусть лучше приглядывают за своими, болтающимися без дела по двору, как оборванцы, детьми), но что-то нужно было со всем этим делать. Настины выходки не делали атмосферу в доме лучше, и Витиного настроения тоже не улучшали. Конечно, мы ходили с ней к психологу. Именно там, далеко не на первом сеансе, Настя шёпотом рассказала, что на самом деле не боится оставаться одна — она боится оставаться в тишине. Потому что в тишине, ближе к закату, в дом приходит Шаркающий Человек.


🌖 🌗 🌘


Если у вас есть дети, вы отлично знаете, какие они безудержные фантазёры. У Настеньки же воображение было даже более живое, чем обычно свойственно её возрасту, она рассказывала сама себе удивительные истории и запросто верила в них, жила в воздушных замках, так сказать, головой в облаках. И проявляла, между прочим, недюжинное упрямство в своей убежденности. То есть это был не первый случай, как вы понимаете. К примеру, полгода назад мы проходили фазу невидимого друга. Каждый вечер за стол с нами садился Полли, её невидимый друг. Она вовсю болтала с ним, смеялась над его шутками, подливала чай, игнорируя наши просьбы прекратить и сосредоточиться на ужине. А кто разбил сервиз, что подарила нам как-то на новый год покойница бабушка? Негодник Полли, кто же ещё.


Думаю, вы поняли темперамент моей дочки: вся в мать. Но раньше её выдумки не принимали форм настолько… патологических, иного слова и не подобрать. Никогда. То, как она, дрожа и заламывая свои пухлые ручки в полумраке кабинета врача, описывала это своё исчадие… эту тварь, Шаркающего Человека — я сразу же поняла, что он с нами надолго. Потому что существо из мира ночных кошмаров и дешёвых ужастиков было порождено ничем иным, как ссорами и несогласием, нездоровой атмосферой, воцарившейся между мной и Витенькой. Не нужно быть дипломированным психологом, чтобы понять: дети как губка, они невольно становятся громоотводом, если между их любящими друг-друга, но не находящими общий язык родителями искрится воздух.


Шаркающий Человек вселял ужас. Даже в меня. С рисунка, сделанного малышкой по просьбе терапевта, представало противоестественно вывернутое и скорченное, диспропорциональное существо, претендующее на то, чтобы быть человеком, но определённо им не являющееся. Черты лица ему заменяли три густо исчёрканных ручкой овальных провала, расположенных на продолговатом утолщении “головы” вопреки всякой симметрии, а руки росли из червеподобного туловища на разной высоте и оканчивались единственным полуметровым пальцем — или, быть может, когтем. Словно ребёнок слепил странного человечка из воска, а потом, испугавшись, бросил его плавиться в огонь. Хуже всего была воронка рта, напомнившего мне иллюстрацию из учебника биологии, параграф “пиявки”.


То был первый случай, когда я пожалела, что Настя так хорошо рисует. После сеанса я собрала все листы, сложила их в папку и засунула поглубже в сумочку, чтобы затем выкинуть. Я не собиралась показывать их Вите, ни в коем случае.


🌖 🌗 🌘


Котёнок поначалу помог, в каком-то смысле. Настя всё ещё бледнела как лист при мысли о том, чтобы остаться в тихой пустой квартире, но истерики прекратились. Ну а я потакала её капризам и позволяла, к примеру, оставлять включенным звук телевизора в её комнате, пока она не уснёт в обнимку с мурчащим и изрядно потолстевшим Барсиком, с которым просто не расставалась. Не забывала я и вовремя заводить метроном, стоящий на пианино, чтобы его мерные щелчки разгоняли краткие моменты полной тишины, время от времени неизбежно наступающую в любой квартире, когда вдруг перестаёт гудеть холодильник, а за окном не проезжают машины. Настю это успокаивало.


Мы с Витей старались больше времени проводить дома (в его бесконечных командировках “на севера” наметился небольшой перерыв), а когда всё же приходилось оставить дочку одну, чтобы отлучиться в город, по возвращению меня хотя бы больше не ожидали засунутые в дверь гневные записки от соседей. Оставалось надеяться, что любовь и чувство ответственности за питомца, а также естественный ход времени отвлекут мою девочку от тревожных фантазий, и, как случалось прежде, она найдёт себе новую затею, позабыв про свою начавшуюся было силенсофобию. Словом, дело шло на поправку, а Настин смех всё чаще грел мне сердце, когда Барсик вдруг бесследно исчез.


Мы обыскали всё, буквально каждый уголок. Малыш никак не мог выбраться в подъезд, но мы искали и там, спрашивали соседей и бабушек во дворе. Даже, предполагая худшее, проверили землю под окнами на случай, если он как-то пролез через москитную сетку и упал. Но опасения не подтвердились. Настя сидела на своей кровати с остановившимся взглядом и в поисках не принимала участия, не отвечала на вопросы. Казалось, весь достигнутый нами прогресс был утрачен в один миг, и Настенька снова превратилась в сжатый перепуганный комочек. Я пыталась поговорить с ней, ведь она наверняка последняя видела своего Барсика, но ответа не получила, добившись лишь слёз и шёпота “прости меня, мамочка, прости!”. Бедняжка считала себя виновной в том, что не уследила за ним. Заглядывая за шкафы и роясь в кладовках, я молилась только об одном: лишь бы не кататония, господи, только бы она не закрылась от нас.


Мы так ничего и не нашли.


🌖 🌗 🌘


Спустя приблизительно две недели я листала ноты, сидя за пианино. Если не хочешь потерять навык, совершенно необходимо хоть изредка тренироваться. Но, выбрав одну из бесчисленных мазурок Шопена и начав играть, я становилась и поморщилась: звук на некоторых октавах выходил просто отвратительный, глухой, словно из бочки. Пусть я не часто сажусь за клавиши, но когда инструмент успел так расстроиться? Я пожаловалась Вите и попросила вызвать нашего знакомого настройщика. Потыкав пальцем в несколько клавиш, супруг пожал плечами, но спорить не стал. Вместо этого присел на корточки, сдвинул деревянную защёлку и откинул на себя тяжёлую лакированную панель, скрывающую часть музыкального механизма: ряды туго натянутых блестящих струн, идущих крест-накрест. По комнате прошла волна отвратительной вони, мы будто распахнули склеп. За струны, в слишком узкое пространство меж ними, было засунуто начавшее разлагаться тельце Барсика. Труп котёнка словно висел в воздухе, распятый железными нитями, его сломанные пушистые лапки торчали в разные стороны, изо рта вывернутой под ужасным углом головы высовывался прокушенный от боли язык.


— Это я сделала. — раздался сзади тихий голос, и мы, как по команде, обернулись, чтобы посмотреть на Настю. Она стояла, покачиваясь, в дверях, сжимая в руках любимую мягкую игрушку. По её щекам текли слёзы, капая на воротник платья. — Простите, мне очень, очень жаль!


🌖 🌗 🌘


Я не хочу вдаваться в детали того, что случилось в этот день, и в целом плохо помню события последовавшей за уходом Вити недели или двух. Он наговорил много злых слов, расхаживая по комнатам и собирая вещи в свою командировочную сумку. “Она такая же психопатка, как ты! Посмотри, до чего довела ребёнка, ёбаная ты психичка!” Рыдая, я ползала по полу, хватая его за ноги и молила не уходить, дать мне шанс, подумать о дочке. Но это, как он выразился, в очередной раз отталкивая меня, была последняя капля. Испуганная Настенька подвывала за дверью своей комнаты, где он запер её, и звала отца, пока не сорвалась на хрип вместо слов… Витенька ушёл. Сообщил напоследок, что оставляет квартиру — не мне, дочери. Машину забирает. “Назад не жди. Я всё решил. Раз в три месяца будешь получать деньги. Нормальные. Сразу всё потратишь — сама виновата”. Звякнул его комплект ключей, упав на стол. Хлопнула дверь. В разом опустевшей квартире воцарилась звенящая тишина, оглушительная после криков, словно в уши натолкали ваты. Спустя минуту я услышала тихий, почти звериный вой перепуганного, брошенного ребенка. Не знаю, кто издал его — Настя или я сама.


🌖 🌗 🌘


Днями я неподвижно лежала на кровати в спальне, прислушиваясь к оглушительно орущему в соседней комнате телевизору, который не смолкал ни днём, ни ночью, но не понимая смысла слов сменяющих друг друга дикторов. Настя иногда появлялась на пороге, я не реагировала, и она уходила. Свет за задёрнутыми шторами менялся с солнечного на лунный и обратно безо всякого смысла для меня. Наверное, в тот момент я ненадолго утратила волю к жизни. Стыдно сказать, но первые дни мочилась я тоже под себя. Мой дом, мой муж — это было всем для меня, прошу, поймите.


Позже, уж не знаю, сколько дней спустя, я начала понемногу вставать. К тому моменту, как запас моей аптечки, выписанный оставшейся в прошлом чередой терапевтов, истощился, я понемногу пришла в себя. Нашла силы помыться и выкупать молчащую, придавленную горем дочь. Наготовила какой-то еды из того немногого, что еще не испортилось в холодильнике. Затем мы вместе сходили на рынок. Вместе — потому что Шаркающий Человек, разумеется, вернулся. И стоит стихнуть всем звукам, уверяла меня дочка, как мы услышим его медленные шаги.


В памяти телефонной трубки сохранилось несколько номеров: секретариат Витиной конторы, полдюжины коллег по работе. Я звонила по нескольку раз на каждый, пока трубку не перестали брать везде. Милая, но всё хуже скрывавшая раздражение девушка на том конце провода извинялась, но не могла ничем помочь: Виталий Андреевич подписал вахтовый договор с открытой датой и перевёлся в их Камчатский филиал на полную ставку, с релокацией за счёт компании. Там, на передовой, всегда нехватка хороших специалистов. Нет, она не знает, планирует ли он возвращаться в Москву. Нет, она не может разглашать контактные данные сотрудников, все их разговоры записываются, простите, до свидания. Коллеги Вити, незнакомые мужские голоса, подтверждали отъезд на север, но ничего не могли или не хотели добавить к уже сказанному. Витин телефон отплёвывался механическим “аппарат абонента выключен”. Он ушёл из моей жизни, и сделал это всерьёз.


Шли блёклой чередой одинаковые дни, я старалась по памяти повторять обычные домашние ритуалы, имитируя возвращение к нормальной жизни, но глажка, уборка, попытки продолжить домашнее обучение почти ничего не добавляли к зияющей пустоте в центре груди. Должно быть, так ощущается разбитое сердце. Пару раз я находила в разных шкафах Витины заначки, так что на продукты нам денег пока хватало, и можно было об этом не думать. Я бы и не смогла. Фоном нашей новой жизни стала несмолкаемая какофония. Тиканье метронома, шум текущей в раковину воды, бубнящие во всех комнатах радиоприёмники и телевизоры, мерные гудки в поднятых телефонных трубках. Всё, что могло издавать звуки, пошло в ход. При малейшем намёке на тишину Настенька начинала страшно дрожать и, икая от ужаса, плакать, оглядываясь и слушая: не приближается ли к ней тварь с картинки. Не раздастся ли из дальней комнаты звук: ш-шрх, пауза, ш-шрх, пауза… Её состояние ухудшилось, как и моё собственное.


Мы почти не разговаривали, разве что во время уроков, но я всё же расспросила Настеньку о котёнке. Как вы уже наверняка поняли, всё дело было в Шаркающем Человеке. Как-то вечером, когда я отошла по делам, а отец был на работе, Настя включила, как обычно, телевизор и аудиомагнитофон, но не слишком громко, чтобы Барсик не испугался. Она играла с ним на диване, затем читала книжку и сама не заметила, как её сморил сон. Проснулась она уже в полной тишине. Стемнело, котёнок спал рядом, я всё ещё не вернулась домой. Но кто-то другой — вернулся. Телевизор не работал, музыка не играла: должно быть, пока она спала, ненадолго отключалось электричество. Тишина заполняла комнаты до самого потолка, отсутствие звуков ощущалось как что-то материальное, даже мир за окнами остановился, онемев. И в тишине раздался звук, какой бывает, если ходить по асфальту, подволакивая ноги. Шаркающий Человек был здесь, прямо на нашей кухне, и сейчас направлялся к ней.


Теперь, сказала Настя, шуметь уже было ни за что нельзя, ведь оно просто бросится к источнику ненавистного шума и сделает что-то очень плохое! В панике осмотрев комнату, она схватила котёнка и плюхнулась на попу в углу, за плотной занавеской, втиснувшись в крохотную нишу рядом с батареей отопления. Возможно, никого не заметив, оно просто уберётся в ту же гадкую дыру, из которой вылезло. Однажды это уже сработало… Однако тогда с ней не было котёнка. Грубо разбуженный, глупый, всего лишь двухмесячный котёнок принялся мяукать. Не громко, ведь громко он пока не умел, но достаточно, чтобы существо, медленные шаги которого уже доносились из коридора, услышало, обнаружило их ненадёжное убежище.


Заливаясь слезами, срывающимся шёпотом она упрашивала Барсика перестать, гладила его, сулила накормить лучшей рыбкой, если тот послушается. Наконец, в отчаянии попыталась выпихнуть его из-за шторы, оттолкнуть подальше ногой, — так, чтобы металлические кольца гардины не выдали скрипом эту возню. Но глупый котёнок не хотел уходить, он цеплялся когтями за слезшую с ноги колготку и всё пищал и пищал. Вот знакомо заскрипел паркет: оно уже было в комнате, прямо здесь, двигаясь неловко, словно марионетка на ниточках в неопытных руках. Сквозь плотную ткань она различила его силуэт, которому не хватало высоты наших потолков. И ещё многого не хватало, чтобы счесть силуэт человеческим. Шептать она больше не решалась, лишь смотрела на завесу ткани, пытаясь угадать движения монстра в сгустившихся сумерках. По колготкам стало расползаться тёмное пятно. Не зная, что ей делать, как спастись, Настенька обняла котёнка, обняла его очень крепко. Тот забил задними лапами, оставляя царапины. Тогда она обняла его изо всех своих детских сил, и вдруг стало тихо. Шаги остановились посреди комнаты, потом отдалились: спальня, снова коридор, кухня… Девочка ещё долго сидела в углу, в небольшой лужице собственной мочи, баюкая мёртвое животное, утешая, прося прощения и разговаривая с ним. Благодаря за то, что он спас ей жизнь. Когда в замке заскрипел ключ, Настя, в страхе быть наказанной, открыла пианино — это место она считала своим тайником — и быстро спрятала там тельце друга. Она собиралась всё рассказать, правда-правда, но мама всегда так сердилась, когда слышала о Шаркающем Человеке…


Я обняла свою настрадавшуюся малышку и сказала, что совершенно, ни капельки на неё не сержусь. Это была чистая правда.


🌖 🌗 🌘

Когда я сама поверила в реальность этого существа? Сложно сказать, но произошло это далеко не сразу. Как бы ни были расшатаны мои нервы, я оставалась и до сих пор остаюсь взрослой, разумной женщиной, не склонной верить в страшных чудовищ из сказок. Чудовища существуют, полагала я, но все они являются порождением вывихов человеческой психики. Вся прочитанная литература на тему психологии подводила меня к этому выводу.


Но я начала замечать странные вещи, происходившие, когда нас не было дома. Не меньше трёх раз в неделю мы выходили в парк по соседству, потому что растущему детскому организму вредно всё время торчать в четырёх стенах. Там Настя немного оживлялась, даже завела дружбу с парочкой собак, чьи хозяева водили их туда на прогулку. Иногда по возвращению я находила предметы не на своих местах. Или, скажем, дверца шкафа могла быть открыта, хотя я точно помнила, что прикрывала её, и в целом никогда не жаловалась на зрительную память. Кран в ванной оказывался повёрнут в другую сторону. Такие мелочи.


Я расставила несколько “ловушек”, пока Настя обувалась в прихожей перед очередной прогулкой: тонкая полоска скотча тут, натянутая поперек прохода нитка там… Долгое время всё оставалось на своих местах, и я даже начала считать себя пугливой дурой. Но в один из дней нитка оказалась порвана. Вся в холодном поту, дрожащими пальцами проверяя свои маячки один за другим, я смогла проследить весь путь того, что бродит здесь в наше отсутствие. Я повторяла и повторяла эксперимент, оставляя при этом в некоторых комнатах источники шума. И пришла к единственному выводу, на который указывали факты: пока нас нет, кто-то или что-то иногда ходит (шаркает?) по всему дому, тщательно избегая комнат, в которых раздаётся какой-либо звук. Я вновь потеряла сон, целыми ночами ворочалась в кровати, прислушиваясь, прислушиваясь бесконечно, приближаясь к новому нервному срыву, новому психозу, но что я могла поделать? Был бы с нами Витя… Я должна была держаться и быть всегда настороже, пока не будет найдено решение — ради дочки. Теперь уже я сама оставляла включенным телевизор, делая его громче. Настя грустно, понимающе глядела на меня, но ничего не говорила. Всё было ясно без слов.


Вскоре я прекратила игры в детектива: в них больше не было нужды. Возвращаясь домой, мы решили удлинить путь (стояла чудесная погода) и обойти наш дом вокруг. В окне нашей спальни, где я, уходя, оставила гореть лампу на столе, стояла (вернее сказать, корчилась, рвано дёргалась), отвратительная фигура с болезненно гипертрофированными конечностями. Прежде чем я успела отвернуться, Настя проследила за моим взглядом, увидела, по-птичьи вскрикнула “Это он! Он!!” и обречённо разрыдалась, уткнувшись в моё пальто. Эту ночь мы провели на лавочке детской площадки в паре километров от дома. Дочка задремала, положив голову мне на колени, пока я, внутренне холодея, тайком разглядывала её кошмарные рисунки: те, сделанные на приёме психолога, которые так и не решилась выкинуть. Сколько бы я ни всматривалась, сходство с увиденным в проёме окна силуэтом, к моему ужасу, оставляло мало пространства для сомнений.


Мы осмелились вернуться домой лишь под утро. Я несла продрогшую Настеньку на руках, лихорадочно пытаясь придумать план нашего спасения. Ничего не получалось. На то, чтобы арендовать квартиру, у нас не хватило бы денег, родственников по моей линии давно не было в живых. Родни Вити я не знала, он не очень ладил с ними, а его телефон не отвечал с тех пор, как он оставил нас. Решила, что распродам технику и мебель, чтобы хватило на месяц аренды какой-нибудь однушки на окраине, подальше отсюда, и попробую занять денег у соседей, что-нибудь им правдоподобно наврав. Самое главное сейчас — как можно скорее съехать из проклятого жилища, облюбованного сверхъестественной мерзостью. Воплощению этого плана я и посвятила следующий день. Я не успела.


🌖 🌗 🌘


Мы смотрели старое кино — рождественскую комедию, кассету с которой Настя отыскала где-то на полках. Я согласилась отвлечься от размещения в интернете объявлений о срочной продаже холодильника, нам обоим было необходимо отвлечься от кошмара. Конечно же, утомлённые прошлой ночью, мы почти сразу же заснули.

Придя в себя на диване в обнимку с дочкой, я сразу поняла, что меня разбудило: полная тишина. Синий экран телевизора извещал, что кассета закончилась и перемотана на начало. В доме было ужасно, невыносимо тихо, от чего мы обе давно отвыкли. Посмотрев вниз, я увидела, что Настя тоже не спит: она глядела на меня огромными, умоляющими глазами. Вопреки этим немым мольбам, из коридора послышалось:


Ш-ш-шрх.


Минуту ничего не происходило, только моё сердце колотилось о рёбра так, что я испугалась: это его услышит.


Ш-шрх. Ш-шрх. Ш-шрх.


Схватив трепещущую дочь в охапку, я попятилась к двери в спальню, как можно дальше от коридора, по которому оно приближалось. Не думая, что делаю. Мозг в голове не мог думать, он просто кричал, визжал на одной ноте, но с губ не сорвалось ни звука. Глаза обшарили спальню в поисках места, где мы сможем затаиться вдвоём: кровать, журнальный стол, занавески. Мало места, хорошо просматривается, слишком прозрачные — варианты отметались один за другим. Шкаф. Нет, там полки. Другой шкаф, идиотка! Платяной шкаф, в котором хранились пиджаки мужа. Подходит. Если немного приподнять дверцу, открывая, она не скрипнет. Шум крови в ушах почти заглушал звуки движения позади, но не полностью. Нет, не полностью. Оно приближалось быстрее, чем мы успевали спрятаться. В три движения я открыла дверцу (пожалуйста, не скрипи!), запрыгнула внутрь, закрыла, цепляясь за головку шурупа, торчащую со внутренней стороны, ломая ногти. Полоска света становилась тоньше… Исчезла. Нечто выволокло себя в соседнюю комнату. Знакомо заскрипел паркет. Теперь главное сидеть тихо, очень-очень…


Настя заплакала. Она просто не могла больше выносить такой страх, она ведь такая маленькая! Никто не обязан выносить такое, тем более ребёнок. Но прямо сейчас, именно сейчас она должна быть сильной и храброй девочкой, шептала я ей, нежно гладя по волосам, и тогда всё с нами будет хорошо. Это, злое, скоро уйдёт, а мы переедем в другой дом, где будем только ты да я. Ты у меня такая молодец, потерпи ещё немножко, сожми свои губки, тс-с-с… И она правда была очень храброй, она сжала губы и закрыла рот ладошками, просто это уже не помогало. Это был даже не плач — всхлипы и тихий вой, идущие изнутри. Непроизвольные, как икота. Звуки снаружи шкафа приблизились, и да, то были шаги, уже очень близкие. Я поняла, что плачу сама, только когда почувствовала соль на губах. Вспомнив рассказ Настеньки про котёнка, я обняла её крепко-крепко. Так крепко, как только могла. Пусть только один из нас, Настенька. Если так суждено, пусть это хотя бы будет только один из нас. Т-с-с, малышка, всё очень скоро будет хорошо, не сучи ножками, мамочка с тобой. Ведь лучше, если это мамочка, правда? Лучше мамочка, чем Шаркающий Человек.

Настя затихла, её милая головка свободно повисла, и растрепавшиеся волосы упали на лицо. Хорошо, что в шкафу было темно, подумала я, собирая их обратно в хвостик, как делала каждое утро все последние годы. Хвостик всегда очень ей шёл. Я укачивала на руках свою мёртвую дочь, когда шаги снаружи вдруг быстро приблизились. То, что было там, остановилось перед самым шкафом. Дверца с треском распахнулась, в глаза ударил яркий свет люстры, и на его фоне, ослеплённая, я с трудом разглядела склонившуюся надо мной фигуру. Обычную, вовсе не искажённую.

— Марина?!

— …Витенька?


🌖 🌗 🌘


Я почти закончила свой рассказ, да и бумаги больше не осталось. Светает, и розовое солнце полосами ложится на больничную простыню, проникая сквозь двойную решётку на окнах палаты. Как вы уже догадались, никто не поверил, что оно, это существо, действительно было там. Что оно забрало бы нас обоих, если бы Витя не пришёл. Что во всей этой ситуации я — жертва.


Меня поместили в клинику, и я рассказала им всё, что знала, но этого оказалось недостаточно. Как будто мало того, что я потеряла любимую дочь и, теперь уже окончательно, потеряла мужа. Надо же, оказывается, он всё же не уехал. Не смог. Приглядывал за нами всё это время. Заходил со своими ключами (видимо, заранее сделал дубликат), оставлял деньги, которые я потом находила. Узнаю своего Витю. В тот вечер он решил зайти за парой своих костюмов, считая, что мы с Настей, как обычно, будем в это время в парке.

Он совсем не навещает меня в больнице.


И словно я недостаточно наказана, меня могут перевести в тюрьму, если так решит суд, ознакомившись с результатами медэкспертизы. Надеюсь, эти записи помогут им принять правильное решение. Ещё я хотела бы, чтобы их копию передали моему Вите. Пусть делает с ними, что хочет — выкинет, сожжёт… Прочтёт. Я хотела бы, чтобы прочёл. Чтобы понял, как сильно я его люблю. Что всё, что я делала, было только для счастья семьи, Настеньки и самого Вити. И что во всём этом, так или иначе, в конечном счёте виноват именно он.

Показать полностью
544

Блэкаут

Блэкаут Страшные истории, Крипота, Ужасы, Ужас, Авторский рассказ, Длиннопост

Лиля пропала семь месяцев назад. Милиция прекратила искать её уже через три, а мать до сих пор нет-нет да и начнёт всхлипывать в трубку посреди дежурного звонка. Как дела, сынок, как работа? Да ничего, мам… Ничего.


Я видел, как это случилось. Тем вечером мы здорово напились. Она рассталась с очередным проходимцем, и я поил её специально на этот случай припасённым марочным вискарём, изо всех сил скрывая тихую радость. Ничего, погрустит и перестанет, не впервой. Так будет лучше. Моей сестре вечно катастрофически не везло на мужиков.


Опомнились уже во втором часу: господи, завтра же на работу! Да оставайся, найду тебе футболку. Нет, поеду, надо себя в порядок привести. Такси, может, вызвать? Дурной, что ли? Рокфеллер нашёлся. На трамвае шесть остановок, доберусь как-нибудь. Не переживай, Антош, спасибо. Ну, смотри сама.


Напоследок вышли на балкон покурить. Я, неловко рассыпав горку, выбрал из переполненной пепельницы бычок подлиннее. Лиля достала пижонскую «зубочистку», привалилась ко мне, щёлкнула зажигалкой.


— О. Свет, что ли, вырубило?

— Угу, и точно…


В домах, что подальше, светились редкие окна, вдалеке над ТЭЦ сияло привычное зарево натриевых прожекторов, но фонари вдоль дороги и на бульваре не горели, темноту на улице разбавляли только фары редких машин, проезжавших мимо. Потухли даже светофоры, и часть города погрузилась в глубокий, словно бы жидкий мрак. Лишь дружелюбно светились за деревьями окна стоявшего на рельсах трамвая. Сейчас он был похож на ярко освещённый пустой аквариум в тёмной комнате.


— Слу-ушай, а как же, — я с трудом ворочал языком: бутылку мы успешно добили, — как же ты поедешь, если электричества нет.

— Ой. Ну, может, не всё отключили. Вон, свет-то горит, — она указала пальцем на трамвай и чуть не выронила сигарету. — Или он на аккумуляторах ехать может? Ты не знаешь?

— Не знаю, — я пожал плечами и прислонил лоб к прохладному стеклу. — Ну ладно, если что — возвращайся, такси наберу.


Но она не вернулась. Я смотрел с балкона, как она села в трамвай. Пару минут спустя он тронулся, увозя её. Прошло семь месяцев, и она всё ещё не вернулась.


🌖 🌗 🌘


Три дня назад мне, несмотря на уже выпитое, привычно не спалось, и я вышел на балкон покурить. Улицы встретили меня чернотой вместо оранжевых огней, тянувшихся обычно влево и вправо, насколько хватало глаз. Ничем более не сдерживаемая, темнота словно вышла из берегов, как поднявшийся прилив. Подтопила дорогу, поднялась выше тротуаров, осторожно лизала самые верхние ступени подъездных лестниц, норовя проникнуть внутрь и достигнуть самих квартир. Оказывается, звёзды становятся гораздо ярче, когда глаза не слепит уличное освещение. «Опять свет выключили», — машинально подумал я, чиркая зажигалкой и застыл. В глубинах подсознания шевельнулся червячок неприятной ассоциации. За деревьями, чуть в стороне от остановки, на рельсах ждал и приветливо светился большими окнами припозднившийся трамвай.


Увидев его, я ни о чём особо уже и не думал. Сунул ноги в сандали, в которых обычно хожу выбрасывать мусор, накинул куртку. Лифт поднимался слишком долго, так что я сбежал по лестнице пешком, прыгая через три ступеньки. Успел. Как только я запрыгнул в трамвай, его двери закрылись.


🌖 🌗 🌘


Мне не забыть, как тогда, на следующее утро после исчезновения сестры, я проснулся около полудня с головой, полной живых ос. Ничего ещё не подозревая, бестолково шаря по полу руками с похмелья, я подобрал телефон, чтобы позвонить на работу и сказаться больным. Увидел пропущенные звонки от Лили и автоматические СМС от оператора: абонент такой-то оставил вам голосовое сообщение, для прослушивания наберите короткий номер… В груди похолодело. Набрал дрожащими пальцами, с безнадёжностью осознавая: случилось что-то плохое, пока я спал. Голосовых было несколько.


— У вас пять новых сообщений, для прослушивания нажмите клавишу 1.


<…>


— Антон, а ты спишь уже? — раздался голос сестры. — Прости, пожалуйста, я, наверное, не в тот трамвай села, он в депо едет или ещё куда-то, вообще не узнаю дорогу. Я сейчас выйду, сяду на обратный, встреть меня, если сможешь. Я за такси тебе потом отдам, хорошо?


<…>


— У вас четыре новых сообщения, для прослушивания нажмите клавишу 1.


<…>


— Антон, — связь стала хуже, динамик набили шуршащей ватой. — Он меня на какую-то конечную привёз, но тут тоже света нет. Непонятно, куда идти. Трамвай номер 14, знаешь такой? Блин, а если он последний был, вот я встряла, дура… Надо было сразу на машину соглашаться. Перезвони, если проснёшься, ладно?


<…>


— У вас три новых сообщения, для прослушивания…


<…>


— Антон, я не понимаю. Я вижу твой дом, универмаг рядом, вон там бульвар. Я у тебя прямо под окнами стою, это он меня обратно привёз, получается? Как же так, я бы заметила разворот на 180… Ладно, поднимаюсь, сейчас буду в дверь тебе тарабанить, не пугайся. А то тут тьма кромешная, люди попрятались, жутковато. Я от этих приключений начисто протрезвела. Блин, стоило только вискарь переводить. Всё, бегу, жди.


<…>


— У вас два…


<…>


— …, — некоторое время в трубке слышно только тяжёлое, сбивчивое дыхание, иногда всхлипы. Скрипнула и с грохотом захлопнулась какая-то дверь, очень похожая по звуку на дверь моей собственной квартиры. Раздались быстрые шаги по бетону и битому стеклу. Что-то громко зашуршало у самого микрофона, и запись закончилась.


Последнее сообщение было доставлено уже под утро.


<…>


— Антош, привет, — жаркий шёпот в трубке. — Не знаю, получишь ли ты это. Я дура: так долго светила фонариком с телефона, и только заметила, что он почти сел. В общем… Ох, это сложно объяснить. Всё… Всё просто изменилось. Я ждала рассвет, но, видимо, зря. А слышишь этот звук, словно дует ветер? Это не ветер никакой, я поздно поняла. Господи! Я пока спряталась: у дома, за контейнерами, где мусорка. Тот трамвай так там и стоит, на кольце. Я попробую опять сесть в него, чтобы вернуться. Если он ездит туда-сюда, то, может… Может, у меня получится. Но я видела здесь такое, знаешь, что ничего уже не понимаю. И этот звук, — Лиля резко втянула носом воздух, но всё же не справилась с собой, и из трубки послышались сдавленные всхлипы. — Очень хочется вернуться к тебе и к маме, очень. Антош. Ты прости, что я разнылась, просто так темно и страшно, и совсем никого нет, только эти… Блин. Вот блин! Слушай. Если у меня не получится, сходи к маме, успокой её, пожалуйста. Побудь рядом. И сам не грусти! Помолись за меня, если помнишь как. Помнишь, я тебя учила, в школе ещё? Я вот помню, как ты упирался. Я очень тебя люблю, бра… — запись оборвалась. В последние секунды я слышал что-то вроде нарастающего шума ветра в кронах деревьев.


Но я не уверен.


🌖 🌗 🌘


И вот. Разборки с ментами, подозрение на наркотики, заплаканная мама, федеральный розыск… Тишина. Семь месяцев почти невыносимой пустоты. Но, оказалось, ничего ещё не закончилась.

Три дня назад я, сломя голову, запрыгнул в тот самый трамвай, который однажды забрал у меня Лилю. Догадывался ли я, что творю? Да, чёрт возьми, я ведь слышал те голосовые, я же не идиот. Прослушал их тысячу раз, если на то пошло. Нет, сестра не была ни сумасшедшей, ни наркоманкой. Мной двигала надежда попасть туда же, где очутилась она, найти её, взять за руку, вернуть домой… Как однажды, давным-давно, она отыскала и увела к родителям меня самого: зарёванного, заблудившегося в лесополосе возле дачи. Я навсегда запомнил, каково это — чувствовать себя потерянным.


Я нахожусь в трамвае прямо сейчас, завершаю свой семьдесят первый по счёту рейс. Закинув ноги на сиденье напротив, делаю эти заметки: чтобы скоротать время между конечными остановками номера четырнадцатого и чтобы поменьше выглядывать в окно. Я засекал, на одну поездку уходит 20 минут. На одну петлю, как я их теперь называю. Помните ту картинку с лентой Мёбиуса в школьном учебнике? У меня она постоянно стоит перед глазами. Бесконечная лента; плоскость, у которой есть только одна сторона. Парадокс, который можно потрогать руками.


Никакого номера четырнадцать, конечно же, никогда не ходило по этим рельсам. Но что толку от этого знания, если прямо сейчас — глядите! — я дотрагиваюсь до дребезжащего поручня, кладу ладонь на холодное стекло, чтобы ощутить темноту по другую его сторону.


Этот трамвай, без сомнений, существует, и он… особенный. Бог знает по какому капризу мироздания стал он таким, но это так. Когда он прибывает на остановку, то выпивает весь окружающий свет — так вы сможете, при случае, его узнать. Пантограф на крыше опущен и не касается проводов. На месте водителя, вроде бы, неподвижно сидит кто-то в оранжевой жилетке, но блики и искажения стекла не позволят вам рассмотреть его лицо. Бегите прочь что есть сил или скорее запрыгивайте внутрь — мне всё равно. Но помните: никто не обещал, что все чудеса обязаны быть добрыми.


Он идёт без поворотов и остановок от одного трамвайного кольца до другого, точно такого же. Нет, не такого же: того же самого. Это какой-то трюк, потому что в конце пути он возвращает тебя на исходную точку. Двери открываются, ты выходишь там же, где до этого садился. Точнее, так может показаться. Так решила Лиля, такую же ошибку в первый раз совершил и я. Дьявол, однако же, в деталях. Как всегда.


Разница на первых порах трудноуловима. Что я увидел, спрыгнув на асфальт? Всё те же улицы и дома, но здесь они темны и пусты. В ста метрах стоит девятиэтажка, где я много лет снимаю квартиру, однако ниже шестого этажа что-то случилось в ней с окнами. Сигнальные огни на трубах ТЭЦ, извергающих тяжёлый, какой-то бурый, тут же оседающий вниз дым, погашены. Город вокруг по-ночному тих, однако рассвет, похоже, никогда не наступит, а звёзды… Если долго вглядываться, задрав голову, ты заметишь, как звёзды исчезают с небосклона одна за другой, образуя неровные дыры в небесах — области полной пустоты. И они растут.


Попав сюда впервые, я повёл себя как дурак. Кричал на бегу, дёргал дверцы припаркованных машин, звал сестру. Заглянул за мусорные баки, нашёл там её скомканный носовой платок и разряженный мобильный, лежащий в натёкшей из бака луже.


Уходя из дома, я забыл ключи, но это оказалось не важно: экран домофона не горел, а дверь подъезда была распахнута, погнута, чем-то измазана изнутри. Пешком я поднялся на свой этаж (лифт не работал), подсвечивая ступени телефоном, разглядел на пыльном, замусоренном полу следы кроссовок Лили. Толкнул приоткрытую дверь в квартиру, и та, скрипнув, показала нутро разорённой прихожей: осколки разбитого зеркала на полу, вывороченные ящики шкафа, спутанные провода, вырванные из стен… От моих шагов в стороны разлетались комки серой пыли. Скудного звёздного света, проникавшего через мутное, всё в паутине, кухонное окно, хватало, чтобы понять: в этом месте, которое я покинул где-то полчаса назад, уже очень давно никто не живёт.


🌖 🌗 🌘


В «моей» квартире Лили, конечно, не оказалось. В надежде вернуться назад она, как и сказала по телефону, снова села в трамвай, однако тот мог сделать только одно: увезти её ещё глубже, ещё дальше от дома.


У меня есть теория. Я думаю, место, в которое ты приезжаешь, всегда слегка отличается от того, которое ты покинул 20 минут назад. Оно, как бы сказать, немного сдвигается относительно исходной сетки координат. Да, некоторое время я потратил на попытки разобраться в здешних правилах, что-то понять. Долго шёл пешком то в одну сторону, то в другую, взбирался на крыши домов (пока они ещё были похожи на дома) и разжигал там костры, искал рабочий транспорт, не разряженные батарейки, не испорченные продукты, искал хоть кого-нибудь. Пока не понял, что это… небезопасно. Услышал шум ветра в деревьях, увидел, что его издаёт. И перестал.


Когда я говорю, что мир здесь смещается после каждой новой поездки, то имею в виду именно это. Не метафору и не фигуру речи. Он становится по-настоящему странным, вот что. Ускользает из рук. Это словно ступать по глубокой, неверной топи, забираясь всё дальше и не имея возможности повернуть.


Куда же отправилась сестра? Не домой, о нет. В места, где совсем уже ничего не останется от знакомых людям небес, а с севера приходит тоскливый, нарастающий звук, от которого хочется плакать. Туда, где изогнувшиеся деревья вопьются голыми ветками в покрытую сеткой варикозных вен землю, где здания осядут оплавленными термитниками и, в конце-концов, сомкнутся верхушками, образуя над рельсами бесконечный тоннель, а кривые фонарные столбы покроются уродливыми наростами, похожими на ноздреватые грибы. Я вижу всё это прямо сейчас за окнами номера четырнадцать.


Как вы уже поняли, я последовал за ней. Бездумно, словно нырнул в глубину: ещё один раз, и ещё один, и ещё. Семьдесят вторая петля, а моё путешествие по этим полостям вырожденных пространств всё длится. Это как горячечный сон, как бег на месте, пока мир вокруг попросту гниёт в ускоренной съёмке.


Садясь в вагон во второй раз, я ещё успел дозвониться до матери. Хотел извиниться. Она начала кричать, но я уезжал всё дальше, и в какой-то момент связь… не прервалась, но ушла в сторону, осталась позади. То, во что обратились базовые станции сотовой связи на этом слое, уже не могло транслировать сигнал. Прости, мам, но я был должен. Как будто у меня есть выбор. Как будто мне нужен мир без неё. Там для меня не оставалось никакого смысла, одна бесконечная тоска, бессилие, отупляющая выпивка и грёбаная неизвестность.


Другое дело — здесь. Здесь каждый следующий рейс давал мне новую надежду: погружаясь всё глубже, я находил оставленные Лилей следы, всё более свежие: места импровизированных стоянок и укрытий, обрывки её одежды и панические, полубезумные надписи на стенах того, что было моей квартирой, прежде чем переменилось. Она бродила тут до меня, в одиночестве и практически полной темноте, пряталась от «ветра». Наверняка звала на помощь, а помощь всё не приходила… На некоторых стоянках она провела, похоже, целые недели, прежде чем поехать глубже. Она выжила, поедая мясистые наросты и полые трубки, что пробиваются из канализационных люков, в глубине которых что-то слабо и прерывисто мерцает.


Она была здесь, я почти догнал её, и теперь — я буквально чувствую это — осталось уже совсем немного. Но нужно спешить. Сильнее всего меня ужасает мысль, что, быть может, я уже безнадёжно опоздал. Я видел… тревожные признаки. Это не даёт мне покоя. Надписи, оставляемые Лилей, сменились сперва рисунками, а после — просто каракулями, нанесёнными возле самой земли. Места, где она проходила, оказались теперь помечены каким-то липким следом. Она пробыла здесь так долго. Я не ел местных отвратительных растений, невзирая на голод, не задерживался на очередном слое дольше, чем это необходимо, и всё же на двадцатой петле у меня с правой руки отслоились ногти, а пальцы стали странно гибкими. К тридцатой петле начали слезиться и болеть глаза, словно им стало тесно в орбитах, а на голове тут и там появились мягкие места, с которых осыпались волосы. Вы понимаете. Дальше становилось только хуже.


Я отчаянно боюсь, что, даже отыщи я Лилю прямо сейчас, она… она уже не найдёт себе места в нормальном мире. Боюсь, что она уже не принадлежит ему.


У меня нет чёткого плана, нет надёжного способа вытащить нас обратно. Я изучил номер четырнадцатый и его «водителя», попробовал то и это. При всём безумии ситуации, это всё ещё просто тележка на электромоторах. Пока мир оставался ещё хоть сколько-то нормальным, я разыскал и прихватил с собой кое-какие инструменты. Думаю, я мог бы попробовать включить на двигателях реверс, чтобы проклятая железка увезла нас прочь из этой зловонной компостной ямы Бога, заполненной невостребованными, искажёнными реальностями.


Но даже если и нет. Даже если, вновь повстречав сестру, я уже не смогу взять её за руку. Даже если последним, что мы увидим, будут эти полости, голубой мерцающий свет и слизь. Она хотя бы будет не одна.


Телефон садится. Мне пора. В свете фар уже видна единственная на этом маршруте остановка.

Показать полностью 1
796

Лаз в углу двора

Лаз в углу двора Страшные истории, Ужасы, Ужас, Крипота, Авторский рассказ, Длиннопост, Текст

from: bespalyi-77@mail.ru

to: litovskih.a.p@gmail.com

subj: По поводу твоей просьбы


Саш, привет. Ты меня прости, пожалуйста, если сможешь, но в этот раз ничего не вышло.


Почему — сейчас объясню. Лучше тебе на меня теперь не рассчитывать. Но надежда, думаю, ещё есть. Ты можешь попробовать сделать всё сам. У меня не получилось, а у тебя ещё может. Я расскажу, как. Это плохой вариант, очень плохой. И дело это не доброе, что бы ты там себе ни думал. Совсем наоборот.


Ни за что бы тебе этого не предложил, если б видел какой-нибудь другой выход, но я не вижу. Вспоминаю твой взгляд, когда мы в последний раз виделись, и, в общем... Пожалуйста, подумай как следует, ничего не решай впопыхах, никуда не беги. Это мне, бобылю, терять нечего, а ты хоть о Зинке вспомни и о родителях, если жив ещё кто из них. Иногда действительно лучше оставить всё как есть, понимаешь?


Я расскажу всё, что мне известно. Адрес мой ты знаешь. А письмо, как прочтёшь, удали.

В общем, когда мне было лет десять-одиннадцать, ходила в народе одна байка про наш двор...


🌖 🌗 🌘


Кажется, я знал эту байку всегда, сколько себя помню. Все ребята были в курсе этой легенды, и ещё множества других, похожих. В построенном на отшибе ("экспериментальном", как тогда говорили) микрорайоне варилось одновременно несколько поколений подростков. К городу от него вела дорога километров пять длиной, проложенная среди подтопленных пустырей, которые тоже предполагалось однажды застроить. Школы, детсады, магазины, пара клубов: по задумке архитекторов стоящие среди полей утёсы двух десятков многоэтажек, образующих собой район, должны были быть автономными. Они и были. Кто-то ездил в город в музыкалку или к родственникам, но большинство из нас редко покидало Жилмаш.


Так что легенды о Чёрном Человеке из местного парка, о тайне старого коллектора или, вот, о секретном проходе в углу одного из дворов циркулировали в среде ребятни постоянно, передаваемые от старших младшим, по пути обрастая жутковатыми и всё менее правдоподобными деталями. Серьёзно, кому-нибудь стоило бы написать диссертацию о фольклоре обособленных административных единиц. Ну да я не о том.


Замкнутой была не только среда в целом, но и сами дворы, на которые нарезал наш район, сидя за кульманом, сумрачный гений какого-то строителя коммунизма. В центре квадрата из длинных, соприкасающихся углами девятиэтажек, куда выходили все подъезды, обязательно стояла какая-нибудь поликлиника, школа или другое общественно-значимое заведение, а наружу из этой крепости вели немногочисленные арки, даром что без подвесных мостов. Можно подумать, будто Жилмаш спроектирован человеком, подозревавшим, что рано или поздно его жителям придётся выдержать круговую осаду своих домов.


В байке, о которой я рассказываю, речь идёт о ближайшем к моему подъезду углу, образованному соседними зданиями. Там росли кусты, на которые выходили задние, слепые витрины аптеки и парикмахерской, что занимали первые этажи. На уровне фундамента между домами оставалась щель шириной в три ладони и высотой метра полтора, наполовину заложенная битым кирпичом. Вдоль закрытых щитами витрин шла тропинка, но взрослые там не появлялись. Лаз позволял здорово срезать путь, однако протиснуться в него и остаться чистым не представлялось возможным, так что пользовались им только мы, детвора, играя в прятки или войнушку, а взрослым, чтобы попасть на остановку автобуса, приходилось топать к одной из арок.


Прямо напротив лаза из земли выступал квадратный, размером с открытую книгу, торец каменного блока или столба, вкопанного там за какой-то надобностью ещё, видимо, при строительстве: получился небольшой пьедестал. Следовало положить на него какое-нибудь животное, гласила легенда, а затем убить. Тогда на месте лаза откроется проход не на бетонную площадку позади булочной, как обычно, а совсем в другое место, в "мёртвый мир". Проникнув туда, нужно было как можно быстрее отыскать торговый ларёк с закрытыми или закрашенными (тут версии путались) стёклами, подойти к окошку и чётко, громко попросить, чего хочется. Просить можно что угодно: хочешь — новую Сегу, или даже компьютер. Один мальчик, по слухам, попросил целый настоящий джип. И если ты всё сделал правильно, тогда оно сбудется, только нужно будет быстро-быстро убегать, пока проход снова не закрылся.


Типичная, в общем, небылица: мрачная, жестокая и дурацкая. Как раз такая, как дети любят. В качестве доказательства её истинности всякий раз приводили в пример знакомого другого знакомого, который так сделал, и у него всё сработало. Ещё указывали на концентрические круги и закорючки, которые кто-то из местных выцарапал на вершине колонны гвоздём или перочинным ножиком — для пущей, надо думать, правдоподобности.


Никто из нашей компании никогда не думал замучать животное, чтобы проверить глупую историю. Даже за сделанное не в шутку предложение попробовать мы назвали бы сказавшего такое больным и покрутили пальцем у виска. Но Ника была не из нашей компании. Почти взрослая, как мне тогда казалось, очень красивая девочка с медными волосами и вечно разбитыми коленками, она приехала как-то летом к своей бабушке, что доживала долгий век в соседнем подъезде, и сразу захватила роль атаманши двора, установив свои порядки.


Весь июль мы шатались по округе вместе. Думаю, каждый из моих друзей успел хоть немного в неё влюбиться, такой уж возраст. В один из последних долгих вечеров перед её отъездом мы жгли на пустыре небольшой костёр, болтали и пекли в фольге уворованную где-то картошку с солью. Прозвучала и эта история, в числе прочих. А на следующий день Ника принесла в наш "штаб" на пустыре бабушкиного попугая.


🌖 🌗 🌘


Ты уже догадался, да, Саш? Кто угодно другой решил бы, что я повредился головой или, может, запил, раз всерьёз рассказываю, как детская страшилка оказалась правдой. Но не ты. Да, верно понимаешь: все эти годы, когда приходила нужда, я покупал в зоомагазине тварюшку из тех, что не так жалко, и шёл туда. Лаз и камень до сих пор на месте. Но не спеши радоваться, дочитай сперва. Потому что одной дохлой пичугой в твоём деле не обойдётся. Не бывает, чтобы так легко, уж ты-то знаешь.


🌖 🌗 🌘


Когда, игнорируя наши протестующие крики, Ника свернула голову бьющему крыльями по камню попугаю, мы затихли. Что-то надломилось вместе с его позвонками, что-то правильное вдруг испортилось. Ника больше не казалось мне красивой, ничуть. Хоть её внешность не изменилась, сама девочка и всё, что её окружало, стало уродливым в моих глазах. Особенно гадким показался белый камень с распростёртым на нём трупиком. Как если бы, скажем, был сделан из кишащего мотыля и мокриц, а не обыкновенного железобетона. Тогда я не смог понять, где именно произошёл этот надлом, внутри меня самого или где-то снаружи? Сегодня я знаю: повсюду.


Замешательство длилось лишь миг, потом за нашими спинами раздался громкий в наступившей тишине звук. Словно кто-то огромный причмокнул, разлепив губы, и глубоко, с наслаждением вдохнул. Воздух на прогалине среди кустов, где мы стояли, поплыл, обтекая нас. Устремился туда, где между фундаментами двух домов образовался вертикальный проём, ведущий теперь в сизые сумерки какого-то совсем другого, чужого двора. В нашем-то, к слову, только пробил полдень.


Там тоже стояли дома. На вид обычные, но выглядевшие пыльными и давным-давно заброшенными, даже почему-то древними, как пирамиды на картинках в детской энциклопедии. В лёгком сквозняке образовывались и распадались смерчики пыли, потянуло холодом: не сильно, а как бывает в жаркий день возле входа в пещеру. И слабый запах. Он был противным, каким-то горьким и протухшим, как от влажной переполненной пепельницы или от включенной люстры Чижевского. Поднявшийся ветерок раскачивал траву на нашей стороне и какие-то бесцветные, сухие как солома стебли — на той.


Я успел (поборов внезапный спазм отвращения) схватить за запястье пробегавшую мимо Нику, но та оттолкнула меня и протиснулась в щель. В портал. Почему бы и не назвать вещи своими именами. Она постояла там немного, крутя головой. Обернулась на нас, и на её лице был страх, но и восторг тоже. Восторг, похоже, преобладал.


— Чего застыли? Идите сюда! Тут такое!!


Никто не сдвинулся с места. Даже наоборот, Костя, младший из нас, начал пятиться, пока не упёрся в стену кустов. Рыжие волосы Ники в тусклом свете за проходом будто выцвели, стали невзрачно-бурыми. Дурацкие подробности, возможно, но именно такой я её и запомнил: испуганной и поблёкшей. Какой-то надтреснутой.


— Ник, вернись пожалуйста, — тихо сказал Антон.

— Чего-о? Вот ссыкло! А ещё мужики называетесь. Вам что, не интересно? — голос её доносился глухо, интонации затухали на границе.

— Правда, не надо. Это... Не нужно туда ходить, там плохо, ты же видишь. И свалкой воняет. Может, там радиация вообще.

— Бабке твоей соврём, что Кеша в окно вылетел, — подхватил я. — Скажешь, я выпустил, тебе не влетит. Пойдём, а? Вдруг проход закроется, как мы тебя тогда достанем?


Наша очевидная тревога, разумеется, только раззадорила её. Нам бы заткнуться или хотя бы предложить вернуться позже, с верёвкой и фонариком. Но мы просто перепугались. А потом она ушла, велев нам охранять лаз. Сказала, что мы все лохи, а она пойдёт загадывать желание, и скрылась за углом ближайшего дома с чёрными проёмами вместо окон.


🌖 🌗 🌘


Мы ждали долго, может, минут тридцать, но ничего не происходило. Двигаясь медленно, как под водой, я по широкой дуге обогнул пьедестал и подошёл ближе к отверстию, чтобы лучше рассмотреть мир за ним. Там был город, верно, но словно распухший и траченный молью; монохромный, какими бывают сны. В целом похожий на наш, пока не начинаешь присматриваться к деталям.


Всё там казалось чуть-чуть более крупным, чем нужно: дыры окон больше, этажи выше, а в валяющуюся на боку железную урну я смог бы, пожалуй, забраться целиком. Вкривь и вкось стояли вдоль дорог фонарные столбы, подчёркивая перспективу, на которую неприятно было смотреть. Верхние этажи терялись в дымке, отчего странно узкая, сдавленная с боков громадами зданий улица представала пещерой с высоким потолком, а вовсе не открытым пространством. Никакого движения. И никакого неба, только мгла оттенков старого шифера вместо него, и за одними панельками рядами вставали другие: закрывая горизонт, формируя давящий лабиринт, дальние части которого проглатывали всё те же сумрак и туман. Возле бордюров, скособоченных лавочек и пары ржавых остовов машин тут и там намело кучи мелкого серого песка.


Скользя взглядом по прямым углам, уходящим вверх и в стороны стенам, я старался представить, как здесь ходили люди, жили в этих вот подъездах, а потом вдруг собрали вещи и переехали в какое-то другое место... Не получалось. Вместо этого на ум приходили образы заброшенных сценических декораций, призванных лишь имитировать Обычный Советский Город для какого-нибудь давно отснятого и всеми забытого кино.


Мысли разбил ошеломивший меня вопль, раздавшийся с той стороны, загулявший эхом в пустоте меж страшных монолитов. Кричала Ника, но крик её был такой силы, он длился так долго, что под конец перешёл в рык, даже в хрип. Ты не поверил бы, Саш, что маленькая девочка способна так кричать. Наступила тишина на время, необходимое для глубокого вдоха, и вопль раздался вновь. Он приблизился. Ника вот-вот должна была показаться из-за угла, за которым скрылась целую вечность назад.


Секунды текли, я не сводил с этого места глаз, пытаясь разглядеть хоть что-то в мутных сумерках мёртвого мира. Наконец, увидел покачивающийся силуэт. Не похожий на человеческий. С трудом перемещавшаяся на коротких пеньках ножек, безрукая и ассиметричная фигура привалилась к стене, из-за которой только что вышла. Гроздьями волочившиеся по земле вслед за существом хлюпающие мешки и комки поочерёдно надувались и опадали, подобно лягушачьему зобу. Изогнувшись, как червяк, оно всем телом оттолкнулось от стены и сделало ещё несколько неловких шагов по направлению к нам. Закричало голосом Ники. Крик исходил от беспорядочной груды плоти, которую тварь тащила за собой.


Я вскрикнул сам и отшатнулся, под колени меня ударил край камня, о котором я успел совершенно забыть. Падая, я скинул труп птицы в траву. Снова раздалось чавканье, как ножом обрезав истошный плач нашей подруги. Постепенно вернулись другие, нормальные звуки: смех детей со стороны песочницы, курлыканье голубей, голос женщины, зовущей кого-то обедать из окна кухни. В узком проёме опять был день, там качались редкие одуванчики, к остановке "Спортивная школа" подъезжал потрёпанный жизнью автобус. Полосатая кошка пробежала мимо и шмыгнула в подвальное оконце. Ники нигде не было.


🌖 🌗 🌘


Обливаясь слезами, мы наперебой рассказывали взрослым, что произошло: сперва родителям, потом мрачному человеку в расстёгнутом милицейском кителе, пока второй опрашивал соседей. Бабушку Ники увезли в больницу, ей стало плохо с сердцем. Никто не говорил нам, что мы, де, врём или заигрались. Но и всерьёз показания малышни тоже не восприняли. Уточняли раз за разом, не видели ли мы подозрительного мужчину, и даже описывали его внешность. Должно быть, какой-нибудь маньяк был у них на примете.


Я проводил милиционера к месту, где пропавшую видели последний раз. Там он осмотрелся, покрутил головой внутри лаза, обошёл дом и долго бродил с другой стороны по пятачку земли между торцами домов, выискивая что-то в траве. Потом они уехали. Синий уазик ещё несколько раз появлялся в нашем дворе, но, разумеется, Ника исчезла бесследно.


Тем летом я время от времени вспоминал, какой она была, когда стояла там, полуобернувшись, и звала нас за собой. Ночами же мне снилось то, другое. Нечто, словно бы вывернутое наизнанку, но всё ещё живое... Однако случалось это всё реже, да и жизнь расставила приоритеты. Осенью от нас ушёл отец, дома начались проблемы, в школе также были нелады. Шли годы. Старая компания развалилась, появились новые приятели, уже из других дворов. Про рыжую девочку я вспоминал мало, только с тех пор всегда обходил проклятое место стороной. До тех пор, пока мне не исполнилось пятнадцать.


🌖 🌗 🌘


После того, как отец нас бросил, мама начала выпивать. Сперва немного, заперевшись на кухне после работы. Думая, что я сплю у себя в комнате и не слышу, как она плачет, сидя со стопкой водки перед выключенным телевизором. Потом дела пошли хуже. Напиваясь, мать становилась слезливой, просила у меня прощения, обещала, что с завтрашнего дня бросит, но куда там. Пару раз я получал по морде от мужиков, которых она приводила с собой — пытался выставить их из квартиры. Тогда я неделями прогуливал школу, чтобы не показывать синяки.


Завуч записала нашу семью в неблагополучные и махнула, наконец, рукой. К восьмому классу всё хозяйство было на мне, я даже научился готовить. В основном, варить супы, потому что сытно и выходит недорого. Устроился к знакомому отца на автомойку "бегунком", когда мать уволили с работы. Почти все алименты она пропивала. Отец был в курсе, скидывал иногда дополнительных денег, но встревать в наши дела не хотел. Кажется, у него была новая семья, но я не спрашивал, а он не спешил рассказать.


Перейдя в девятый класс, каждое утро, только открывая глаза, я искренне ненавидел эту жизнь. Иногда целые дни проводил в расстеленной кровати, равнодушно слушая, как звенят на кухне бутылочным стеклом новые друзья и подружки матери. Или как она блюёт в ванной, орёт на телевизор, скребётся в дверь моей комнаты: "Коленька, сыночек, ну соточки не хватает, я в конце месяца верну! А хочешь, в парк потом сходим погулять? Помнишь, ты хотел? Я только до магазина и назад". После очередного вызова скорой, пока мать спала под капельницей, фельдшер сказал мне (не отрываясь от заполнения бумаг об отказе от госпитализации), что ещё год она протянет в таком темпе, может, два, а потом вызывать нужно будет не скорую, а похоронку.


В общем, каждое своё утро в девятом классе я просыпался с мыслями про лаз в углу двора и странный город, лежащий за ним. Легенда оказалась точна в первой своей части, так почему бы, чёрт возьми, ей не быть правдой целиком? Я знал, какое желание хочу загадать. Только чудо помогло бы спасти маму, вернее, нас обоих. А если нет, то и жить-то мне хотелось не слишком сильно. Я помнил весь ужас того лета, но от себя не убежишь: идея казалась привлекательнее день ото дня, понимаешь, Саш?


Однажды, вернувшись с уроков, я нашёл мать на полу у плиты мертвецки пьяной, со сломанной в локте рукой. Кажется, она старалась приготовить для нас ужин, когда не удержалась на ногах и упала. Острый кончик сломанной кости проткнул изнутри натянутую кожу, а она даже не проснулась. Чудо, что не успела включить газ.


Отправив её в больницу, я всю ночь просидел без сна, а утром пошёл в зоомаг и купил на последние в этом месяце деньги экзотическую ящерицу. Она стоила гораздо дороже забавных хомячков, что суетились в соседнем вольере, но я не смог заставить себя посмотреть на них. Так мне было проще.


🌖 🌗 🌘


Всё сработало, как и в прошлый раз. Я снова ощутил, что мир треснул, но теперь центром раскола оказался я сам, как некогда — Ника. С того дня я стал хуже относиться к себе, знаешь? Как к человеку, которому при встрече не подал бы руки. Стал сам себе немного неприятен, не задерживаю взгляда на отражении в зеркале, постоянно ношу эту погань в себе. Это ждёт и тебя, если решишься отправиться по моим стопам. У меня есть теория. Она состоит в том, что, открывая лаз, ты совершаешь что-то отвратительное, причём даже не по личным, а по космическим, что ли, меркам... И дело не в убийстве невинного животного, необходимом для этого, а в том, что происходит затем — в самом появлении прорехи.


Подняв от камня глаза, я даже не удивился. Словно и не было всех этих лет, город за прорехой ничуть не поменялся. Он вообще не меняется, если не считать пары мелочей. Я думаю, что время идёт там иначе или даже замерло на месте. Потому что "мёртвый мир" — не расположенный в самом деле где-нибудь на севере брошенный посёлок. Скорее, это эхо. Сон о том, какой могла бы стать наша реальность, случись с человечеством что-то страшное, чего мы чудом сумели избежать. Люди никогда не населяли эти дома. Их жители — они совсем другие. И они всё ещё там.


Когда я пролез в просвет, запах тлена и горечи, разлитый в холодном воздухе, живо возродил детские воспоминания. Я заозирался в поисках следов присутствия той твари (Ники), что вышла к нам четыре года назад из темноты. Наносы песка будто бы образовывали чуть заметную тропинку, ведущую вдоль стены и делающую петлю возле лаза, откуда падал сейчас длинный прямоугольник света. Но это могло быть иллюзией или естественной работой ветра, а больше я ничего не увидел.


Фонарь у меня был при себе, но включить его я так и не решился. Света хватало, пусть не ясен был его источник. Вскоре я заметил, что свет есть и в некоторых окнах: то в одной части здания, то в другой квадратные ямы без рам слабо опалесцировали всё в том же грязно-сизом спектре, словно за ними работали телевизоры, настроенные на одну программу. Из других окон торчали длинные чёрные пучки чего-то вроде кривых веток мёртвого кустарника или ножек грибов.


Холодея внутри на каждом шагу, я побрёл, загребая ногами вонючий песок, в ту сторону, куда убежала Ника в поисках способа загадать заветное желание. Прижавшись к ледяному камню, заглянул за угол. На улице по прежнему ничто не двигалось. Дорога продолжалась, в двух местах перегороженная упавшими фонарными столбами, разбившимися на куски, как античные колонны среди древних руин погибшей цивилизации. Но отчего-то мне постоянно казалось, будто за этими стенами всё ещё что-то дышит и, быть может, даже смотрит на незваного гостя из темноты огромных квартир. Собравшись с духом, я сделал несколько шагов к центру улицы, напряжённо глядя по сторонам, чтобы вовремя обнаружить возможную опасность.


Слева, чуть в стороне, стоял серый куб чего-то вроде котельной или трансформаторной будки с настежь распахнутыми, словно в приглашении, створками ворот, вокруг валялись наполовину заметённые оборванные провода. За ним начинался лабиринт приземистых гаражей, почти полностью скрытых за зарослями таких же пучков острых палок, пробившихся там и тут из под земли, как застывшие взрывы, из круглых дыр колодцев с сорванными люками. Что бы ни произошло здесь, случилось это быстро. Я посмотрел вперёд. Вдалеке, через один дом от меня, возле чего-то, напоминавшего искалеченный вестибюль метро, разливалось по асфальту пятно тусклого сияния: там горел один из фонарей, единственный, на сколько хватало глаз. В круге света стоял ряд обычных торговых ларьков. Ты знаешь, этакие бронированные монстры с маленькими окошечками для денег, они торчали раньше на каждом углу и торговали всем, от жвачек до дефицитных колготок.


Моё сердце заколотилось ещё сильнее, если такое было вообще возможно. Значит, легенда не врала и в этом! Чтобы туда попасть, казалось, достаточно было пройти прямо по улице мимо череды подъездов, на части из которых даже сохранились повисшие на одной петле двери. Должно быть, от нетерпения я утратил бдительность... Каждый слепой дверной проём был метра три в высоту. Поравнявшись с первым из них, я услышал, как что-то катится там, внутри, отскакивая от ступеней. На дорогу передо мной выкатился потёртый резиновый мяч с двойной полосой. Точно такой же был в детстве и у меня, только затерялся где-то. Возможно, улетел от сильного пинка куда-то в кусты, и больше я его не видел. Может даже, в те самые кусты в углу двора.


🌖 🌗 🌘


Не буду утомлять тебя подробностями того, какого страха я там натерпелся. И в первый раз, и во все последующие. Всё равно ты увидишь что-нибудь своё, личное, здесь мой опыт тебе не пригодится. Просто... будь готов ко всему. Как в том ущелье, на первой Чеченской, помнишь? Ха, тогда, после обстрела, мы с тобой решили, что теперь-то видели всё, прошли крещение, и больше нас ничем уже не напугать. Не знаю, как ты, но я потом ещё насмотрелся: и в мёртвом мире, и в нашем, обычном. Иногда я даже скучаю по войне. Не пойми неправильно, но в то время у меня были друзья, мы клялись всю жизнь пройти вместе, если только доведётся выжить, и верили в свою клятву.


Извини, отвлекаюсь. Давно не было случая поговорить с кем-нибудь по душам.


Я не знаю точно, может ли этот мир навредить тебе, играет ли, хочет ли напугать, или наоборот — пытается подружиться. Скажу только, что его обитателей следует избегать. Это не сложно, они редко бывают навязчивы и почти не покидают жилищ. Но если увидишь в песке свежие следы или как бы полосу, какую могла бы оставить огромная улитка — разворачивайся и уходи. Не беги, там вообще не надо бегать. Вернёшься на следующий день. Каждое убитое животное отнимет частичку твоей души, но лучше уж так, чем сгинуть совсем.


Посмотри на картинку во вложении. Я изобразил, как смог, маршрут, оказавшийся самым безопасным. Строго следуй ему, даже если какая-нибудь петля покажется тебе странной и не нужной. Особенно если покажется. Да, в одном месте тебе придётся войти в дом. В квартире на втором этаже есть пролом, выйдешь там, спустишься другим подъездом. Так надо, и ради бога, не устраивай себе экскурсий, а внутри дома смотри только под ноги. Прямо под ноги и никуда больше. В идеале вообще закрой глаза. Нужное количество шагов я записал, выучи и считай.


Что ж, осталось рассказать самую малость. Как я дошёл до ларька и загадал своё первое желание.


🌖 🌗 🌘


Выйдя под мертвенный свет фонаря, я уже почти ничего не воспринимал. Мне не причинили прямого вреда, но психика человека, особенно тощего подростка, каким я был, просто не приспособлена выносить такие нагрузки. Я дрожал всем телом, не веря, что добрался. Сперва меня охватило отчаяние при виде ряда ларьков: они были разбиты, разрушены и местами просматривались насквозь: всего лишь ржавые каркасы в пятнах облупившейся краски. В полу одного из них, раздвинув обломки, вырос мерзкий грибоподобный куст.


Медленно идя вдоль груд металла, я добрался до последнего киоска в ряду, и, хотя свет внутри не горел, я понял: вот оно. Сваренный из листового железа, как и все прочие, этот был цел. Уцелели даже стёкла за решётками, грязные настолько, что никакого товара за ними, если он и был, разглядеть не удалось. На маленьком полукруглом окошке, за которым полагалось быть продавцу, желтела карточка с выцветшей, как и всё вокруг, надписью: "АТКРЫТО". Собравшись с силами, костяшкой пальца я постучал в окно. Спустя секунду оно распахнулось.


Меня обдало ужасающим смрадом. Однажды я уже ощутил нечто подобное. Когда как-то осенью глубоко вдохнул горячий и влажный пар, прущий из коллектора, в котором умерло и давно разлагалось какое-то животное.


Мрак железного ящика не был полным: что-то, смутно видимое в оконце и за грязными, в разводах, стёклами, тяжело заворочалось внутри, издавая влажное хлюпанье. Огромное, оно занимало почти весь объём киоска. Это был Продавец.


Наконец, движение в темноте прекратилось. "Даже будь у киоска дверь", — подумал я, — "эта тварь не смогла бы выбраться наружу и погнаться за мной". Мысль немного успокоила, но я растерял все заготовленные слова. Мой голос странно и глухо прозвучал посреди пустой площади этого всеми забытого мира.


— Моя мама... Она хороший человек, но очень много пьёт. Водку, то есть... любой алкоголь. Она не сможет остановиться сама, потому что больна, а я не могу ничего с этим поделать. Я пытался!

Последнее "ался" быстро гаснущим эхом растворились в переулках и дворах. Мне не отвечали. Не знаю, кому и что я старался доказать, слова просто текли из меня, и они были искренними.


— Она умрёт, если будет так дальше, и я останусь один. Мы этого не заслужили. Я всё равно её люблю! Поэтому хочу, чтобы мама прекратила напиваться, и всё у нас стало хорошо, как раньше!


— Можно? — добавил я, дождавшись, пока снова затихнет насмешливое эхо.


Наступила тишина. Прошла минута, я обречённо выдохнул. О чём только думал. Повёлся на детские байки, забрался в мир, где все либо миллион лет назад умерли, либо стали чудовищами, пытаюсь говорить с одним из них... Надо скорее спасаться. А может, когда я вернусь к проходу, он окажется закрыт? От мысли, что я могу остаться здесь навсегда, захотелось лечь и заплакать.


— па͔̬ле̜̟̟ц̅, — пробулькала темнота.

— Что? Палец?

— пал̨ец


Господи, это и голосом нельзя было назвать, но, кажется, я понял, чего от меня хотят. Меня пробил ледяной пот. И почему я вообще решил, что всё будет бесплатно? Разве это дерьмо с самого начала было похоже на добрую сказку? А если эта тварь откусит мне палец, смогу ли я выбраться назад и не истечь кровью?


Не давая себе шанса одуматься, я с трудом оторвал от футболки две длинных полосы, потом вытащил брючный ремень и сжал его в зубах, сложив вдвое, как видел в фильмах, пока мама не продала кому-то за бесценок наш видик. Сжав левую руку в кулак, я выставил мизинец и сунул руку прямо в оконце киоска, одновременно зажмурившись и стиснув зубы.


Ничего не произошло. Через пару минут я осмелился открыть глаза. Может, я неправильно понял, и речь шла не о бартере? Как только я вынул руку, оконце со стуком захлопнулось. Надпись на карточке изменилась, теперь тут было "ЗАКРТО". От взгляда на левую руку у меня закружилась голова, начало тошнить: мизинца не было. Крови не было тоже, оставшаяся половина фаланги выглядела так, словно я потерял палец давным-давно, не меньше года назад. Решив разобраться с этим позднее, я отправился в обратный путь. Прореха и ясный солнечный день за ней оказались на месте.


Знаешь, Саш, мне с тех пор интересно: а чего же пожелала тогда Ника? И какова на самом деле была её плата?


🌖 🌗 🌘


Дальше, я думаю, всё понятно. Когда мать вернулась на работу, мы подлатали порядком разрушенную к этому моменту двушку. Я из простого мойщика машин переквалифицировался в помощника слесаря там же, в автосервисе. Мне поручали несложный ремонт, ну и платили, соответственно, чуть побольше. В общем, денег стало хватать. Пришлось позвать друзей, чтобы отвадить некоторых не в меру борзых хануриков, которые никак не желали понять, что у нас дома им больше не рады, и жизнь пошла своим чередом. Обходиться без мизинца я научился буквально за неделю, а матери соврал что-то про несчастный случай на работе в прошлом году. Она снова расплакалась, конечно. Мама умерла десять лет назад: тихо, в постели, уже выйдя на пенсию. Ни о какой выпивке речь больше не шла, и это были хорошие годы. Было бы их больше, если б не её подорванное здоровье.


После окончания школы случилась война, и военкоматы особенно не разбирали, кого брать. Тут ты знаешь всё сам. Кто-то вернулся, кто-то нет. Нам вот повезло. Там-то вы меня Колькой Беспалым и прозвали, но теперь ты хотя бы в курсе, где на самом деле остался мой палец.


Дома я устроился автослесарем в автобусный парк. Между танком и пазиком не такая уж большая разница, если разобраться. Жизнь не то чтобы задалась, но были у меня и девушки, и наши встречи старичков-ветеранов. Маме купил в пригороде дачу, чтобы выращивала там свои тюльпаны — что ещё человеку нужно? Только в страшном сне я мог представить, что вернусь когда-нибудь в мёртвый мир. Но судьба рассудила иначе.


Продолжение в комментариях

Показать полностью
270

Птичьи стаи

Птичьи стаи Крипота, CreepyStory, Длинное, Ужасы, Страшные истории, Мат, Длиннопост

На четвёртый день мы прошагали до самого обеда, так и не сказав друг другу ни слова.


На рассвете молча собрали лагерь, свернули палатки — уже почти на автопилоте, дрожа от утренней сырости, вместе с туманом поднимающейся из окружавших стоянку балок. Проверили снаряжение, подтянули лямки рюкзаков — каждый свои. И, растянувшись цепочкой, отправились дальше в леса. Мне было ужасно грустно, что всё обернулось вот этим, пошло наперекосяк. От обиды на глаза почти наворачивались слёзы. Это задумывалось, как поход четырёх старых друзей, который вновь объединил бы нас после затянувшейся паузы, избавил от тошнотворной натянутости, появившейся в отношениях. А теперь всё было окончательно испорчено. Просто провал. Хотя уже тогда сердце болело от предчувствия, что настоящая катастрофа ждёт впереди.


🌖 🌗 🌘


Думаю, к этой осени с Игорем регулярно общался лишь я один. Весь год я старался быть этаким клеем для нашей компании, тормошил ребят, когда чувствовал, что мы засиделись и начали погрязать в рутине, отдаляясь друг от друга. Все последние встречи в барах или походы на скалодром происходили именно с моей подачи. Я считал важным сохранять связь. Не мыслил себя без своих друзей, если на то пошло. Угадайте, кто же подбил всех на этот поход. Впрочем, вначале идея выглядела такой классной, казалось, это пойдёт нам на пользу, особенно сдавшему в последнее время Игорю. Когда полтора года назад Инга попала в больницу, все мы словно утратили часть себя, но Игорь потерял ещё и сестру.


🌖 🌗 🌘


Прошлой осенью, без малого год назад, когда Настя очень осторожно и чутко объяснялась с Игорем, меня там не было. Он рассказал мне всё потом, на Чистых прудах, где мы передавали из рук в руки завёрнутую в бумажный пакет бутылку виски. К разрыву у них шло давно. Даже я, не искушённый в подобных делах, это понимал. Когда всё насчёт неё и Андрея стало ясно окончательно, Настя сразу же рассказала Игорю об этом. Не терпела недомолвок и вранья, как и он сам. Сказала, что долго старалась, но больше не справляется. Что Игорю нужно отыскать новый свет в жизни. Возможно, другую девушку, которая сможет стать его утешением. Она же останется его верной боевой подругой. Как-то так.


Тогда я решил, что хотя он очень, очень расстроен, но всё же справится с этим, как справлялся всегда и со всем. Ради Насти, которую любил и для которой хотел счастья, да и ради Андрея тоже, ведь тот был его другом с самого детства. Вероятно, даже лучшим другом, чем я, хотя мне не хотелось этого признавать.


Четверо. К тому времени нас оставалось четверо: я, Игорь, Настя и Андрей. И, как бы то ни было, мы должны были держаться вместе.


🌖 🌗 🌘


Я решил, что всё с ним будет хорошо. Должно быть, я ошибся. Случившееся с Ингой, и последовавшее за этим расставание с Настей могло подкосить даже такого человека, как он. Теперь я это понимаю.


🌖 🌗 🌘


Хруст веток, шум ветра в раскачивающихся под плоским грифельным небом верхушках елей, карканье вездесущих ворон. Хотелось есть, но остановиться здесь было негде. Да Игорь и не согласился бы на привал. Мох подлеска чавкал под ногами, мы оставляли в нём глубокие следы, на глазах заполнявшиеся водой. Не сбавляя шаг, чтобы не отстать от Игоря, чья спина всё время маячила впереди, я достал из бокового кармана и съел последний батончик прессованных орехов, запил из фляги. Плеснуло у самого дна. Пить болотную воду очень опасно, а ручьи нам давно не попадались. Но Игорь пил. Он словно всё поставил на кон, придя сюда. Уже два дня назад я начал бояться, что он не планирует возвращаться.


Позади раздавалось тяжёлое дыхание Насти и Андрея. Кажется, Настя опять негромко плакала. Я тоже страшно устал. Маршрут оказался много сложнее, чем мы ожидали, планируя его. Мы не совсем новички в походах, это был даже не первый наш бросок в тайгу. Однажды, лет пять назад, мы три дня добирались по сплошному бурелому к заброшенной и вроде как секретной войсковой части. Малоизвестный объект, координатами которого поделился с Игорем его знакомый-сталкер. Есть... было у нас такое хобби. В тот раз было интересно и весело, Инга ещё была с нами. Именно памятуя о том приключении я загорелся идеей снарядить ещё одну экспедицию, когда услышал от Игоря о полученных им новых координатах. Но этот наш поход (последний, как я сейчас понимал) оказался совсем другим.


Шаг, ещё шаг, ещё. Думаю только о том, куда дальше поставить ногу. Стараюсь сосредоточиться на дыхании, поудобнее подвинуть лямки рюкзака, но без толку: стёрты уже все плечи. Вчера я провалился в какую-то нору, и к вечеру размокшая кожа сходила с ноги как старый носок, а волдыри на другой полопались и истекали сукровицей. Бинтов и пластырей не осталось. Впрочем, ступни онемели настолько, что даже не болели, хуже дела обстояли с сорванной при неудачной переправе через глубокий овраг спиной. Андрей ещё как-то держался, но Настя, сильно поранившая руку о невесть как оказавшуюся в середине леса ржавую колючую проволоку, была действительно плоха. Вскоре у неё начался жар, а ладонь опухла под повязкой и болела от любого прикосновения. Игорь же словно не знал усталости. Казалось, ему всё равно. Четвёртые сутки он пёр вперёд, как зверь, едва выбирая дорогу. Просьба идти медленнее означала бы очередной скандал — мы уже проходили через это.


Впервые мы сильно поссорились, когда Андрей, с тревогой осмотрев руку Насти, предложил повернуть назад. Игорь просто взорвался, не хотел об этом и слышать. Ему невероятно важно было добраться до места без задержек. Ссора получилась безобразной, ребята припомнили друг другу буквально всё. В том числе предательство Насти и Андрея. Он так и сказал — "предательство". Старая боль и обиды выплеснулись наружу, у всех упали забрала. Я не знал, что делать. Хотелось, как в детстве, закрыться в шкафу и переждать ругань самых близких для меня людей. Наконец, Андрей, с разбитым носом, получил предложение забирать Настю и валить на все четыре стороны. Он даже засобирался, но мне удалось отговорить их от безумной затеи, наверняка закончившейся бы плохо.


Потому что разделяться было нельзя. Прокладывать путь в лесу по-настоящему умел среди нас только Игорь, которого научили этому в его службе спасения. Мы находились уже слишком глубоко в чаще, слишком далеко от любого человеческого жилья, в краю, где оно в принципе встречается нечасто. У нас были распечатки карт, компасы и треть заряда на одном из телефонов, бесполезный в такую погоду зарядник на солнечных батареях... Но настоящий походный GPS-трекер уцелел только у Игоря. И ещё. Я не готов был оставить одного из нас здесь, вернувшись обратно к фактории, с которой мы начали путь. Даже если б был точно уверен, что риск заблудиться и умереть от голода нам не грозит. С Игорем явно было что-то очень сильно не так, что стало ясно после его рассказа в поезде, но он наш друг, и мы обязаны за ним присмотреть.


Так что мы собрали лагерь. И под крики ворон отправились дальше в леса.


🌖 🌗 🌘


Идея похода родилась одним тёплым августовским вечером. Я вызвонил Игоря — он сказал, что едет к сестре в клинику. Я как раз был недалеко, мотался по работе. Уже заканчивал свои дела, так что заехал в больницу. Улыбчивая медсестра на ночном посту предложила чай, узнав меня. Боялся, она скажет что-то вроде "давно вы не заходили", но она не стала. Я был ей за это благодарен. Мы действительно бывали здесь всё реже, все, кроме Игоря.


В палате царил уютный полумрак, горел только ночник на тумбочке возле кровати, да установленные рядом мониторы с медицинскими показателями давали немного света. Мой друг сидел в кресле и листал одной рукой какую-то книгу. Он часто читал Инге что-нибудь вслух. Другой рукой он касался её пальцев, таких же белых, как простыня, на которой они лежали. К указательному был подключён пульсоксиметр. Инга спала.


Он показался мне более оживлённым, чем обычно. Встал навстречу, похлопал по плечу, расспросил как жизнь. Я дежурно пожаловался на криворуких подрядчиков и общую задолбанность на работе. Часок мы проболтали о том о сём, тогда-то Игорь и рассказал между делом, что у него есть координаты уникального места, затерянного в сибирской тайге неподалёку от одного из "закрытых" советских городов (теперь, конечно, заброшенного).


Сам городок — относительная попса, уже исхожен особенно экстремальными любителями забросок, и в сети полно фотографий. Но объект, о котором идёт речь — то ли нечто вроде военной лаборатории, то ли экспериментальная система РЛС — до сих пор никем не разведан. Ходят споры о том, что же это может быть, но, по крайней мере, какая-то здоровенная, заметная издалека конструкция точно там стоит: в хорошую погоду её видно в бинокль с верхушки радиомачты, расположенной в том самом посёлке-призраке. На спутниковых снимках по этим координатам видны только какие-то графические артефакты. Может, сказалась техническая особенность карт, некий баг на стыке нескольких снимков, как это часто бывает... Но выглядело оно прямо как отфотошопленный лес. Игорь как раз исследовал вопрос, однако в сети нашлось крайне мало подсказок. Штука выглядела безумно интересной и засекреченной, больше он пока ничего не узнал.


Мне понравилось, как он рассказывал об этом. Явно был увлечён темой, прямо как в старые добрые времена. Давно уже я не видел его таким. Я перевёл взгляд на девушку, лежащую на кровати: безмятежную, очень спокойную. Вспомнил наши немногочисленные, но неизменно увлекательные совместные походы. И предложил Игорю совершить ещё один. Он обрадовался, словно ждал этого.


Инга спала.


🌖 🌗 🌘


Я опёрся руками о замшелый ствол поваленного дерева, подышал минуту. Попробовал было перебраться на другую сторону, но не сумел: ноги едва держали. Крикнул: "Игорь, стой!". Пришлось позвать дважды, прежде чем парень услышал и с недовольной миной вернулся на десяток шагов.


— Ну, что? Мы почти на месте, успеем дотемна, если не будете так тормозить, — он помахал в воздухе потёртой коробочкой трекера. Мой, случайно разбитый, остался лежать где-то на дне ручья, в трёх днях пути к западу отсюда.

— Давай привал. Настя еле идёт, и я тоже. Мы все устали.

— Привал? — он растерянно огляделся, словно не понимая, о чём ему говорят. Глаза его странно блестели и ни на чём не задерживались. Я подумал, уж не принял ли он чего-нибудь тайком от нас. Как-то он рассказывал, что пару раз из интереса пробовал амфетамин. — Если только на пять минут. Нам нужно идти. Всего-то пара кэмэ осталась.

— Мы не можем, — сказал подошедший Андрей. — Понимаешь, нет? Ты чего такой дикий, задолбал! Смотри, Настю всю трясёт.


Девушка опустилась прямо на мокрое дерево и закрыла глаза. Забинтованную руку она держала перед собой, на отлёте. Было видно, что всякое движение причиняет ей боль. На грязном, искусанном поздней мошкарой лице блестели светлые дорожки от слёз. Сами мы выглядели не лучше.


Игорь почесал покрытый отросшей щетиной подбородок, задрал рукав куртки и бросил взгляд на часы. Что-то решил.


— Значит, так. У вас привал, а я иду вперёд. Как отдохнёте, догоняйте, — он небрежно швырнул свой трекер, и я едва успел поймать бесценный кусок пластика над самой землёй, продел руку в петлю шнурка.

— Как ты собрался?..

— Тут по прямой, не заблужусь. Смотри. Да поверни ты башку! — он указывал пальцем куда-то вперёд и вверх, за вершины деревьев. — Видишь?


Вдали, в просвете между ветвей (видимо, там начиналась поляна), я разглядел что-то явно рукотворное. Слишком прямые линии, от таких мы успели отвыкнуть за вечность, проведённую в лесу. Угол, образованный сходящимися стальными фермами, чёрными на фоне неба. Остальное заслоняли деревья. "Километра полтора", — прикинул я, — "но до чего же эта хрень должна быть большая!".


— Местность поднимается, там холм, так что идите всё время вверх, и всё. Или не идите, мне насрать. Чао.


Игорь развернулся и пошёл вперёд. Я оглянулся, но Андрей даже не смотрел. Он расстелил на земле кусок брезента, которым мы обычно прикрывали пожитки от дождя, усадил на него свою девушку и занялся её рукой. Настя закусила губу и только тихо стонала, не открывая глаз. Что ж. С огромным облегчением я выпутался из лямок рюкзака, достал оскудевшую походную аптечку и присел рядом, чтобы помочь им. В какой-то момент Настя наклонилась вперёд и её вырвало.

Игорь никогда раньше не был таким. Что бы с ним ни случилось на самом деле, это сильно его изменило. И в страшном сне я неспособен был представить, что он начнёт так относиться к Насте. Или к Андрею, если на то пошло, или ко мне. Рана девушки чуть не стала помехой его планам, грозила отменой похода, и в этот самый момент я перестал узнавать своего друга, что безжалостно волок нас за собой по непролазному лесу. Не мог взять этого в толк: ведь он так любил её, готов был горы ради неё свернуть. Сильнее, чем Настю, он любил, разве что, свою сестру.


🌖 🌗 🌘


Инга покончила с собой полтора года назад. Не оставила никакой записки, просто заперлась в гараже родительского дома в Подмосковье и завела обе машины, мамину и папину. Мы знали, что у неё было несколько диагнозов, но редко это обсуждали. Практически никогда. Знали только что обычно весёлая, взбалмошная девчонка, гроза любой вечеринки, могла погрузиться в себя и по нескольку недель лишь односложно отвечать в чате вконтакте: "нет", "сегодня не могу", "не хочется, идите без меня". Когда она появлялась вновь, то опять лучилась энергией и первым делом тащила всю компанию на какую-нибудь выставку или в ночной клуб. Глядя на неё, вы ни за что не поняли бы, как она страдала внутри, под маской благополучия. Не понимали и мы, пока не стало слишком поздно.


Нашёл её Игорь, без предупреждения заглянувший в тот день к родителям — не знал, что они отправились в гости (уехали на такси, так как планировали там выпить). Вошёл в дом, позвал родных, пожал плечами и прошёл на кухню, чтобы сделать себе пару бутербродов и заварить чай. Только спустя полчаса он почувствовал слабый запах, поднимавшийся с лестницы, ведущей в подвал, где находился гараж. А потом загудел сигнал отцовского джипа. Потерявшая сознание Инга нажала на гудок, упав вперёд, на руль.


В своих кошмарах, рассказывал мне Игорь позже, он с прижатым к лицу кухонным полотенцем блуждает в заполненном дымом лабиринте, пытаясь отыскать и спасти сестру. Пронзительный гудок, не смолкая, отражается от стен, но он никак не может её найти. И никогда не успевает вовремя.


Наяву он тоже не успел. Инга хоть и не умерла сразу, но впала в глубокую кому. Она провела в гараже слишком много времени, сказали врачи, степень поражения её мозга находится далеко за гранью, до которой ещё было бы возможно частичное восстановление. Скорее всего, она никогда не проснётся, а если такое и случится, то навсегда останется парализованной и слабоумной.


Наша Инга, этот светлый человек, ушла. Игорь так и не смог смириться. И, разумеется, с его болезненным чувством ответственности за весь мир, винил в случившемся себя. Но иногда дерьмо просто случается, даже с хорошими людьми.


🌖 🌗 🌘


Выйдя на каменистую прогалину из тени деревьев, Андрей принялся обирать с одежды усеивавшие её колючки, но замер в странной позе, задрав голову и открыв рот. Настя поражённо выдохнула, на минуту прекратив баюкать раненую руку. Объект находился прямо перед нами. Мы добрались


— Значит... Всё-таки радиотелескоп?

— Охренеть... Какой огромный, — Андрей сделал несколько шагов по направлению к циклопической конструкции, венчающей небольшой, почти идеально круглый холм, очищенный от леса. Я смотрел во все глаза. Это было неправильно. Этого не могло быть, и мне это не нравилось.

— Нет. Это не телескоп. Телескопы выглядят по-другому, я уверен. Это... — я несколько раз глубоко вздохнул. — Я не знаю, что это такое.


Но я знал.


🌖 🌗 🌘


Поначалу всё шло достаточно неплохо. В поезде, везущем нас вглубь страны, мы расправлялись с запасами пива, варёных яиц и курицы, травили байки, вспоминали прошлые приключения. Лишь изредка лёгкая тень накрывала купе: когда в разговоре всплывало имя подруги, которой не было с нами сегодня.


Когда оставался ещё день пути, на очередном перекуре мы обступили Игоря с расспросами: куда мы всё же едем, что удалось выяснить про объект и откуда он вообще про него узнал. Поманив нас в купе, Игорь запер дверь и даже зачем-то задёрнул на окне шторку. После сложил на груди руки и, подумав пару минут, начал рассказ. Тогда-то мы и поняли, что наш старый друг, вероятно, травмирован произошедшим сильнее, чем нам казалось. Хотя и не знали ещё о событии, ставшем для него последней каплей.


— Слушайте и не перебивайте, — сказал он и положил на стол потрёпанную книгу в бумажном переплёте, которую до этого то и дело листал, лёжа на верхней полке купе. Я узнал её, это была та же книжка, которую он читал в больничной палате.

— Дело в этом, — Игорь пристукнул пальцем по обложке. И предупреждающе накрыл книгу ладонью, когда я потянулся, чтобы взять её и рассмотреть поближе. — Нет. Достаточно того, что её трогал я. Книга фонит. Обнаружил случайно, когда тестировал новые дозиметры, которые нам выдали. Фон заметный, но опасности нет, не ссыте. Если не жрать бумагу, то за месяц можно хапнуть примерно как от одной флюорографии, не больше. Но это не единственная причина держаться подальше. Просто послушайте. Её продавал возле Курского вокзала какой-то ушлый дед. Бухарик судя по виду. Предвосхищая вопросы: я не смог позже его там найти. Его видела пара местных торговок, но он был не из местных. Приехал один раз с сумкой на колёсах, разложил на клеёнке свои книжки, поставил картонный ценник. К обеду его согнали менты, потому что, вообще-то, башлять надо за торговое место. Но утром он ещё стоял, а я зацепился взглядом за табличку: "ВСЁ ПО 200 Р. АКЦИЯ!!!! 1+1=3". Я шутканул, мол, один плюс один равно два. Но купил. Для Инги, чтобы читать ей, ну да вы знаете. Взял сборник О. Генри, она его любила... любит. И ещё какие-то стихи. Дед не хотел отпускать, пока не возьму третью, акция ведь. Взял что попалось, попалось вот это. Остальные две книги нормальные, эта — нет.


На потрёпанной синей обложке была изображена стилизованная решетчатая тарелка вроде спутниковой, и оттиснуто название: "Акустическая и радиотелескопия на территории РСФСР: окно во вселенную". И ниже, шрифтом помельче: "теория и конструкция".


— На вид тоска зелёная, знаю, да и текст в ней соответствующий: сугубо технический, много формул. Может, какой инженер и разобрался бы получше меня. Дома хотел уже её выкинуть, но решил сперва рассмотреть иллюстрации. Ничего не понял. Почитал сноски, решил, что это такая шутка. Но будь оно так, шутка получилась бы очень странная. Кому в совке пришло бы в голову печатать фейковый учебник, и как это вообще можно было провернуть?

— Да что с ней не так-то, блин? Ну фонит и фонит, мало ли где она валялась, может, в рентгенкабинете.

— Дело не в этом. Просто не наша это книжка.

— В смысле не наша? Вон написано: "РСФСР", нет?

— В том-то и дело, что речь в ней идёт не про нашу страну. Думаю, вообще не про нашу планету. Точнее, про нашу, но не совсем, а как бы про параллельную; другую, в общем, как в фантастике.

— Ты это серьёзно сейчас?

— А похоже, что шучу? — было совершенно непохоже, это и пугало. — Понимаю, в такое почти невозможно поверить, но я вам когда-нибудь врал? Здесь описан чужой мир. Чужой. Описан косвенно и вскользь, потому что книга-то не художественная, но всё равно это быстро понимаешь. А ещё в ней описывается какая-то другая технология. Неизвестная нам.

— Это какая же? — осторожно спросил я.

— Ты когда-нибудь вообще слышал про акустическую телескопию? Что это за область знания такая? Радиотелескоп — ясно, я даже его принцип работы понял, пока читал, а потом сравнил с википедией. Тут всё ровно. А акустическая? Как можно звуком исследовать звёзды, там же вакуум?

— Не знаю, но это ещё ни о чём не говорит, у меня вообще-то другая специальность.

— Поверь, в той части, где они пишут про звук и всё, с ним связанное, начинается полная, по нашим меркам, дичь. Почти сектантская галиматья. Тут описываются такие эксперименты и установки... Они к нормальной науке вообще не имеют отношения. Но описаны как самая обычная рутина, которой учат где-нибудь на мехмате, и таким же унылым языком. Я всё внимательно изучил. Там, где не понимал — просто запоминал наизусть. Не знаю точно, что из себя представляет их мир, но местами он точно похож на наш. Взять те же радиоволны и прочее. Значит, их технология тоже может у нас работать. Теоретически.


Мы переглянулись. Глаза Насти сделались как блюдца, мы явно думали об одном и том же. С этим человеком в качестве лидера группы нам предстояло много дней провести в лесу, а ему, очевидно, требовалась помощь специалиста. Но это всё ещё был наш Игорь, и ему хотелось выговориться. Время у нас было. Под полом купе мерно и глухо стучали колёса поезда.


— Слушай, это всё капец, как странно. Технологии, установки... Но мы здесь при чём?

— А ты не понял? Где, думаешь, я взял координаты объекта, к которому мы едем?

— Ой, бля-я... — протянул Андрей, схватившись за голову. — Ну то есть ты спятил, поверил в это всё, а мы теперь прёмся тупо в никуда. Увидим только случайный кусок леса, потому что кто-то забухал в типографии и ради шутки напечатал поддельный учебник. С чем я нас всех и поздравляю.

— Андрюш... — Настя осуждающе посмотрела на него.

— Да погоди кипешить. Всё не так просто. Видишь, тут в конце есть таблицы. Перечень самых современных на момент издания советских телескопов. Обоих, так сказать, типов. С характеристиками, местоположением и всем таким.

— Ну?

— Гну. Я проверил, и все координаты радиотелескопов — настоящие, понимаешь? Совпадают с нашими. Некоторые уже заброшенные, есть действующие, с астрофизическими лабораториями и всеми делами. А вот что находится по координатам манков — никто не знает, нет такой информации.

— Манков? Это так называются те, другие?

— Да, "Манок". Вроде это обиходный термин, встречается всего пару раз, но мне понравился. Из текста следует, что эта конструкция, или прибор, или как его, призвана издавать какие-то особые звуки. Все их координаты, как и в случае с обычными телескопами, разбросаны по такой глуши, куда Макар телят не гонял. Чтобы уменьшить помехи, видимо, не знаю. В открытых источниках упоминаний нет. Но одна из точек совпадает с тем странным объектом, до которого никто пока не добирался, но многие видели издалека. Я говорю про штуку, которая стоит рядом с заброшенным городком Оромчан, и она явно рукотворная. Я переписывался со свидетелями, все показания сходятся. Там что-то есть. Вот туда мы и направляемся, посмотрим на этот Манок. Разве не круто?

— Я знаешь чего не пойму, — сказала Настя задумчиво, — если эта книга не из нашего мира, как ты говоришь, а, скажем, из альтернативного, то почему ты ожидаешь найти там именно технологию пришельцев, а не какой-нибудь обычный старый элеватор?

— Они не пришельцы, это точно.

— Пофигу, пусть будут антилюди. Их антилюдские учёные построили там, у себя, некую звуковую лабораторию для исследований, пускай так. Но у нас-то она от этого не проросла. Даже если там что-то и стоит, то наверняка нечто более, м-м... привычное. Просто координаты случайно совпали, вот и всё.

— Я тоже так рассуждал, но шанс есть. Ведь книга каким-то образом попала к нам. Много ли мы знаем о том, чем занимались наши, обыкновенные учёные в закрытых городах среди тайги? И самое главное, смотрите, — Игорь открыл книгу на форзаце. К картону был приклеен бумажный конвертик, из которого он достал разлинованную библиотечную карточку с пометками синей ручкой и типографски напечатанной шапкой: "Книга должна быть возвращена не позже". И ещё с одной надписью внизу: "п. Оромчан БИБЛИОТЕКА". Повисла долгая тишина.

— То есть всё же... проросла? Сюда к нам?

— Шанс есть, — повторил Игорь. — И я пока не сказал вам главного. Почему я согласился пойти, почему в любом случае пошёл бы искать это место, даже если б пришлось топать одному. У этих... альтернативных людей очень странные способы исследовать окружающий мир. Они всё понимали вообще не как мы, дошло? Эта их установка, Манок, работает не как наше оборудование. Да ему даже электричество не требуется. Мне особо не с чем это сравнить и сложно описать... Похоже, они не только слушали сигналы из космоса, чтобы узнать ответы на свои вопросы, как мы, а нашли способ получать ответы напрямую. Совершенно противоположный принцип, в основе лежит эмулирование такого состояния, в котором они уже как бы знают ответ. Надо только знать специальную последовательность, ну и запустить её.

— Последовательность чего? Типа как ритуал?

— Похоже. Только кодируется звуками. И реальность, я цитирую, вынужденно подстраивается под это состояние, чтобы устранить конфликт причины и следствия. Не спрашивайте, сам не понимаю, здесь зашит какой-то логический парадокс. Но. Судя по всему, этот Манок — прибор для прямого общения со звёздами и одновременно машина желаний, в каком-то смысле. Золотой шар. Короче. Я считаю, что благодаря этой книге у нас есть шанс вернуть Ингу назад. Показать ей путь домой, где бы она ни заблудилась. Включить для неё маяк. Не надо так на меня смотреть. Знаю, как это звучит, но вы не читали этот проклятый учебник, а я читал. Даже если есть лишь самая крохотная возможность... Даже если я действительно просто схожу с ума и хватаюсь за воздух. Вы мне поможете?


Мы проговорили всю ночь под мерный перестук колёс.


🌖 🌗 🌘


— Много успел прочитать?


От испуга я выронил прикрытый тканью фонарик и выругался. Силуэт Игоря, чёрный на фоне стенки палатки, не двигался, он просто смотрел на меня. В темноте я не видел, какое у него лицо, и опасался, что сейчас тоже, вслед за Андреем, получу по роже. Однако шли секунды, и ничего не происходило.


— Немного. Пару параграфов, задачки для лабораторных... — я отвёл глаза, радуясь, что здесь темно. Никогда не умел врать. Закрыл и протянул Игорю книгу, которую тайком вытянул из его спальника. Снаружи шумел лес, до рассвета оставалось ещё несколько часов.

— Но суть, по голосу чувствую, уловил. Расскажешь им?

— Не знаю. Какая теперь разница. Всё равно это просто куча наукообразного бреда. Пополам с чьим-то очень херовым чувством юмора. Мерзость.

— Ты прав, наверное. Но шанс...

— Да как же ты задолбал, Игорь! — крикнул я, потом продолжил тише. — Нет никакого шанса, пойми уже! Инги больше нет! Есть только мы четверо, а ты и это готов просрать!

— Не говори так.

— Ты чокнулся, дружище. Со всей ответственностью тебе заявляю. Поехал головой от горя, не различаешь, где сказки, а где жизнь. И весь вопрос теперь только в том, насколько сильно. Шухарт, бля.

— Не нужна мне такая жизнь.

— А о нас ты, конечно, не подумал. Настя что тебе сделала? В общем, давай так. Дойдём до места, посмотрим на обычный, скучный элеватор, или что там ещё будет, потом назад в Москву, а тебя — к мозгоправу.

— Ладно.

— Вот и хорошо.


Мы помолчали.


— И что, ты составил нужную последовательность? Понял принцип? — мне действительно было немного интересно.

— Не уверен. Может быть.

— А для фокуса что хочешь использовать?

— У меня всё продумано.

— Псих.

— От психа слышу.

— Ладно, как знаешь, а я на боковую.


Но до самого рассвета я так и не смог заснуть.


🌖 🌗 🌘


Когда мы ссорились и кричали друг на друга там, в чаще леса, было сказано многое. Что мы кучка сраных нытиков. Что никогда особенно не любили Ингу. Но среди прочего Игорь рассказал, почему отложить наш поход на более удачное время невозможно. Объяснил, что другой возможности не будет.


Оказывается, родители Инги и Игоря прекратили оплачивать счета из больницы и собирались отключить её от аппарата. Врачи уверяли, что чем больше проходит времени, тем меньше остаётся надежды. Они сдались. Их семья была довольно обеспеченной, но больше не могла позволить себе такие огромные расходы. Полтора года, проведённые их дочерью в коме, истощили семейный бюджет.


Игорь, как я понимаю, наорал тогда и на родителей, хлопнул дверью. Последние два месяца оплатил сам, отдав все сбережения, но большего со своей зарплатой МЧСника сделать не мог. Теперь до отключения аппарата оставалось две недели. Это значит, никаких вторых шансов и запасных попыток: сейчас или никогда. А в мире, в котором придётся окончательно попрощаться с сестрой, он жить просто не хотел.


Думаю, это и была та самая последняя капля. Рассудок парня сорвался и заскользил куда-то вниз, во тьму, набирая скорость. В отчаянии, мраке и одиночестве. Возможно даже, по тому самому пути, что прошла некогда Инга — бывают же такие вещи наследственными? А не случись этой чёртовой книги, сошёл бы Игорь с ума? Думаю, да. Зацепился бы за другое, неважно даже, за что именно. Триггером могло стать что угодно. Здесь спусковым механизмом послужила надежда. Глупая, отчаянная, нелогичная. Иногда дерьмо случается даже с самыми хорошими людьми. В сущности, безо всяких на то причин. А как бы вы поступили, появись у вас самый крохотный шанс всё исправить?



Продолжение в комментариях

Показать полностью
582

Последний рубеж

Последний рубеж Крипота, Страшные истории, Длинное, Ужасы, Длиннопост

Когда мои родители затеяли развод, мне было двенадцать лет. Собрав пару чемоданов и прихватив меня, мать вернулась в родное село Окаёмово. Пазик увозил меня из райцентра по пыльному просёлку. От друзей, одноклассников, смутно нравившейся девочки — от всего, что я знал. Пружинное сиденье скрипело и подбрасывало на каждом ухабе почти до потолка. Старушка в соседнем ряду покопалась в сумке и дала мне, зарёванному пацану, подтаявшую конфету "Мишка на севере". Шёл восемьдесят девятый год, страну лихорадило. Досталось и нашей семье: отец потерял работу и запил, скандалы на кухне из еженедельных стали ежедневными. В конце концов, пазик раскатал лысыми покрышками и оставил умирать на дороге весь мой мир и всю прежнюю жизнь.


Окаёмово, где я пару раз гостил у бабушки — это довольно большое село. Там была и поликлиника, и дом культуры, и даже собственное техучилище. И, конечно же, свои нравы, отличающиеся от городских. Бабушка обо всём договорилась, меня отдали в местную школу, где я в первый же день понял, что попал. Ведь я был трусоватым, тощим парнишкой с тихим голосом, не умеющим постоять за себя, да ещё и очкариком. Во время большой перемены какой-то гадко ухмыляющийся шнырь нашёл меня на школьном дворе и пригласил на разговор "со старшими". Разговор состоялся за школьным гаражом и был краток. Старшеклассники, смолившие там папиросы тайком от трудовика, скептически смотрели на меня, с оттяжечкой харкая на землю и переговариваясь вполголоса. Расспросив, какими судьбами в их края занесло столь трепетное создание, они посовещались и, неприятно улыбаясь, пообещали устроить мне "проверку на вшивость" после уроков.


Уроки тянулись вечность. На литературе я с ходу схлопотал двойку, потому что не слушал дородную учительницу. Судорожно соображал, как бы незаметно для всех сбежать домой. Сбежать не удалось: вечером всё тот же гадкий пацан с парой знакомцев подкараулил меня у школьного крыльца и поманил пальцем. В стремительно густеющих сумерках, сопровождаемый конвоем, я на ватных ногах вошёл под тень деревьев: почти сразу за старым заброшенным корпусом ПТУ начинался лес. Спустя несколько минут тропинка вывела нас на поляну, освещаемую костром, разведённым в наполовину вкопанной в землю бочке. В его неровном свете я увидел нескольких ребят, столпившихся вокруг чего-то, что я пока не мог разглядеть. Всего там собралось человек десять: мои одногодки, пара младшеклассников, но было и несколько ребят постарше, класса из девятого. И ещё один, рослый заводила с недавно проклюнувшимися жиденькими усами. Я узнал двоих, с которыми говорил за гаражом. Меня толкнули в спину, чтобы пошевеливался. Подойдя ближе, я понял, что в центре круга лежит, схватившись руками за живот, незнакомый мне курчавый парень лет четырнадцати. В этот момент один из ребят сделал шаг вперёд и со всей силы ударил его ногой в лицо.


Курчавого страшно били на протяжении десяти минут: ногами и принесёнными с собой черенками, без шума, строго по очереди. По команде усатого. Участвовали все, даже самые маленькие, кроме конвоя, предусмотрительно окружившего меня, чтобы не смел сбежать. Лицо бедняги и руки, которыми он несмело пытался его прикрывать, быстро превратились в кровавое месиво, сломанные пальцы торчали в разные стороны под тошнотворными углами. Когда я попытался отвернуться, на ухо мне прошипели: "А ну, смотри!". И я смотрел. Тишину нарушали только звуки влажных ударов (с такими мама на кухне по праздникам отбивала мясо) и рыдания парня. То была самая настоящая дворовая казнь за, как я понял из разговоров, какое-то совершённое им предательство. Тот, с усиками, даже не школьник, а, наверное, студент ПТУ, склонился над лежащим, сунув руки в карманы. Спокойным голосом он отчитывал его, прерываясь лишь на то, чтобы подать остальным очередной знак: "бейте".


— Егор, слышишь меня? Егор?

— С-слышу, — на размозжённых губах Егора надувались кровавые пузыри, спазмы мешали ему говорить.

— Ты понимаешь, за что это всё с тобой?

— Простите меня, пацаны, простите!

— Не слышу ответ.

— Я понимаю! Понимаю! Хватит, пожалуйста! Я всё понимаю!

— Ты понимаешь... Это хорошо. Думаешь, нам это нравится? Нет, не нравится. Учти, нам сейчас хуже, чем тебе. Мы ведь все давали присягу, так? Учили слова, клялись. А ты что же? Сбежать надумал. Трус. Поставил наше дело под угрозу. Как с тобой после этого идти в разведку?

— Да я не от вас! Ну не от вас же, от отчима бёг! — сотрясаясь от слёз, Егор вскапывал дёрн пятками, неуклюже пытаясь отползти подальше и баюкая особенно изувеченную правую руку. — У н-него армейский ремень со свинчаткой. Он меня порол! Я не мог больше...

— Заткнись, — холодно прервал его говоривший. — Отчим твой, конечно, мудак. Но присягу нарушил ты, а не он. Он-то как раз свою держит. Что? Не знал, что он был из наших? Первый юношеский, между прочим. Он и доложил, когда ему с автовокзала звякнули, что ты билетик приобрёл. И мы тебе не верим, Егор, не от ремня ты бежал. Просто твоя очередь была следующая, вот ты и сломался. Скажи, не так было? Правильно, лучше молчи, — парень тяжело вздохнул. Казалось, он и в самом деле был разочарован. — Наше дело — оно важнее, ты осознай. Важнее всего на свете, что только может быть. Отчима твоего, тебя, меня. А ты. Всех. Подвёл.


Экзекуция продолжилась. Егор оставил попытки уползти и теперь только стонал, уже не пытаясь защититься от ударов. В какой-то момент его вырвало. В красноватой массе белели осколки зубов. Трава в центре круга была теперь густо забрызгана чёрными каплями крови. Неровный свет костра делал сцену совершенно ирреальной. "Господи, да это же как в Повелителе мух", — пришла в голову непрошенная мысль. Кто-то подбросил в огонь дров, и взметнувшиеся искры осветили лица собравшихся: суровые взгляды, сжатые губы. У некоторых на школьной форме что-то блеснуло. Скосив глаза, я посмотрел на грудь пацана, стоявшего справа. Так и есть, у них всех на лацканах были приколоты маленькие эмалированные значки в форме мишени, ещё там был Вечный огонь и какая-то надпись.


Помолчав, покачавшись с пятки на носок, старший взмахом руки приказал поднять Егора, отошёл к костру и пошарил в ранце, оставленном на самодельной скамейке. Вернулся с ярко-красной игрушечной пожарной машинкой. Увидев её, Егор выпучил глаза и закричал.


— Не... Не не не, пацаы, не нао, ну хоош, п'авта, я же всё поял, я же осо'нал!! Кьянусь!

— Замолчи. Будь мужчиной, — старший недовольно поморщился и затолкал игрушку в карман Егора, затем взял его за плечи и развернул в сторону одной из уводивших с поляны тропинок. Не той, по которой меня привели.

— Но сео'ня даже звёзт не ви'но! Ну не ви'но же звёзт! — произносимые разбитым ртом слова было почти невозможно разобрать.

— Справишься. Напортачил — отрабатывай, — вся компания двинулась вглубь леса, толкая жертву перед собой. В чьей-то руке зажёгся фонарик.


Меня взяли под локти и потащили следом. Очень скоро между деревьев показалась странная постройка. Сперва я принял её за заводскую дымовую трубу, почему-то лежащую на земле. Тропинка вела вдоль её покатого, заросшего мхом бока. Железобетонные колодезные кольца, из которых она состояла, опирались на такие же блоки и образовывали длинный прямой туннель, идущий прямо сквозь лес. Труба была слишком большой, чтобы увидеть, что находится с другой стороны, и я просто считал кольца, мимо которых брёл. Ночь то и дело оглашалась надсадными криками и мольбами Егора. Ему никто не отвечал, только в невидимых кронах деревьев тревожно шумел ветер.


Мне было очень жаль его, но, конечно, я не рискнул и пискнуть в его защиту. Видимо, он сделал что-то очень плохое. А мне по задумке местных стоило увидеть, что здесь за это бывает.

Когда я насчитал уже сорок колец, впереди появилась небольшая одноэтажная постройка без окон вроде трансформаторной будки. Своим концом труба входила в кирпичную стену на высоте полуметра. Я ломал голову над тем, кому и зачем могло понадобиться строить такое, но безрезультатно. Стальная дверь в стене со скрипом открылась, на траву упал прямоугольник тусклого света. Притихшего Егора поставили перед дверью и отпустили. С моего места не было видно, что находится внутри.


— Иди, — старший вытряхнул на ладонь папиросу из мятой пачки "Казбека" и неторопливо её раскурил.

— Пацаы... Пожаута? Мы же дру'я, — в голосе не было никакой надежды. Заплывшими глазами Егор обвёл собравшихся. Почти все смотрели в сторону, никто не произнёс ни слова. Стало ясно, что помилования не будет.

— Ну и чо'т с ами, — глухо произнёс он спустя минуту. Несколько раз прерывисто вдохнул, как перед прыжком в воду, на заплетающихся ногах вошёл внутрь здания. Мазнул кровью по краю ржавой двери и закрыл её за собой.


Все сразу же отвернулись и стали молча расходиться. Кто-то пошёл назад вдоль трубы, часть ребят выбрала другие тропинки. Вскоре возле двери остались только старший (он курил, задумчиво глядя куда-то в лес) и я со своим сопровождением.


— Саш, это тот, новенький, — уважительно обратился один из "конвойных", ткнув в меня пальцем.

— А... Привет. Как зовут?

— Ант, — в горле пересохло, я быстро сглотнул, — Антон.

— Вот что, Антон. С тобой мы поговорим позже, хорошо? Поздно уже, мать, небось, волнуется, — Саша растоптал окурок, чуть нагнулся, пристально посмотрел на меня. — Ты не бойся, мы тут не звери какие. Так было нужно. Ты сам всё поймёшь. Приходи в пятницу вечером на нашу поляну. Помнишь, как идти? Нет? Ничего, Кирилл проводит. Но чтобы никому — ни гу-гу. Ни сейчас, ни потом. Как видишь, у нас с этим строго. Бывают последствия. Понял? Вижу, что понял. Ты молодец, Антон, умный парень. Ну всё, беги. Кирилл, да отпусти ты его уже, всё он понял, пусть идёт. Увидимся.


🌒 🌓 🌔


Той ночью я почти не спал. Перетерпел ругань матери и причитания бабушки, без аппетита поковырял вилкой ужин и повалился на скрипучую тахту. С улицы проникал только лунный свет и далёкое, монотонное уханье совы. То есть я полагал, что так звучит сова, но кто же её знает. Всё было незнакомым. Никаких больше привычных по городу уличных фонарей или шума проезжающих машин, даже лунный свет иначе падал в окно, был ярче, что ли. Компанию мне составляли только сверчки в заросшем садике за окном. Мне было очень страшно. Перед глазами вставали сцены, от которых мутило. Пляска огня на многих ожесточённых лицах и одном изломанном, кричащем, где слёзы прочертили чистые дорожки на маске из начавшейся запекаться крови. Боже. Приехав сюда, я в одночасье словно оказался в другом мире, где всё не так и люди ведут себя ненормально. Как больные, как сумасшедшие.


Я и прежде опасался сельских, слышал какие-то рассказы, но то, что случилось сегодня... Это были совсем не шутки. Там были даже младшеклашки! И что за странное здание в лесу, и почему бедный избитый Егор так не хотел в него заходить? Вышел ли он уже оттуда? Я взглянул на будильник у кровати: было без четверти три. Что за одинаковые значки я видел у его мучителей? При чём тут, наконец, красная пожарная машинка? Она явно много значила для них. Вот же проклятая деревня. Здесь творится какое-то безумие, и дальше, — подумал я, ворочаясь в комке влажных от пота простыней, — дальше станет только хуже.


Лишь под самое утро я забылся горячечным сном. Во сне вокруг меня был чёрный непроглядный лес, в разных направлениях пересечённый толстыми бетонными трубами. Я искал среди них Егора, чтобы помочь спастись, но никак не мог отыскать его в этом лабиринте.


🌒 🌓 🌔


Милиция на школьном дворе на следующий день не появилась, вопреки моим ожиданиям. И через день — тоже. Егор не показывался. Его отчим позвонил завучу и сообщил, что тот слёг с воспалением лёгких и какое-то время побудет дома. Всю неделю меня никто не трогал, но я то и дело ловил на себе липкие взгляды своего надзирателя и соглядатая Кирилла, который вечно крутился поблизости. Присматривал, конечно же. Не побегу ли к завучу, не сболтну ли чего матери? Я не сболтнул.


Но и без дела тоже не сидел. Понятно, что встречи на поляне мне не избежать, но идти туда вслепую было попросту страшно. Следовало выяснить, что здесь творится. Кто же мог рассказать новичку об этом? Даже взрослым нельзя было доверять. Так что я нашёл классную руководительницу Егора, застал её одну в учительской и выудил его домашний адрес. В пятницу сказался больным и отпросился с двух последних уроков труда. Выбросил ранец из окна туалета на первом этаже, спрыгнул сам и стремглав понёсся на другой конец села, туда, где за участками уже начинались поля, и скелетами левиафанов поднимались из травы остовы заброшенных колхозных коровников.


Калитку открыл подтянутый, нестарый ещё мужчина в тельняшке, с подозрением окинувший меня взглядом.


— Здравствуйте, я к Егору, он дома? Я от Аглаи Фёдоровны, принёс домашнее задание за неделю, — для убедительности я показал учебник по биологии и пару тетрадей, которые держал в руках. Целую минуту ничего не происходило. Наконец тяжёлый взгляд переместился куда-то за моё плечо. Я почувствовал облегчение.

— Ну, проходи, браток. Раз от Аглаи Фёдоровны, — посторонившись, мужчина сплюнул на пыльный потрескавшийся асфальт. — Он на дворе, за домом налево, сам найдёшь.


Егор действительно нашёлся во дворе. Сидя на скамейке в тени сарая, он держал на коленях не гнущиеся, загипсованные валики рук. С замотанного бинтами лица таращился безучастный взгляд мертвеца. Нос под повязкой был каким-то странным. Не угадывалось собственно очертаний носа. Небольшая выпуклость, и только. Я решил, что на самом деле не хочу знать, во что превратилось его лицо.


Моё появление осталось незамеченным, даже когда я осторожно присел рядом и принялся убирать тетрадки обратно в ранец, осторожно на него поглядывая. Сквозь белые бинты тут и там пунцовыми пятнами проступала кровь. Белки глаз несчастного, насколько я видел их в щёлочках заплывших век, были полностью красными.


— Егор. Привет.

— ...П'иве. — я вздрогнул, услышав речь из-под повязки: невнятную, почти без согласных. Наверное, просто вовсе не ожидал получить ответ, увидев этот взгляд кататоника. Невольно представил, как сам касаюсь острых осколков зубов прокушенным языком. Меня передёрнуло.

— Мы незнакомы, но я был там, на поляне. Прости. Я хотел помочь, но...

— Не. Нель'я. Я сам. Виноат, — его слова словно путались, рвались посередине фраз.

— Это им было нельзя! — я начал злиться. — За что они так с тобой? Ты говорил, вы друзья. Друзья так не поступают!

— Это цена. Я... остаил пост. Испуался. Я дезе’тил и т’ус.

— Кто был тот, с усами?

— Саша. Он саый меткий, — я не был уверен, что разобрал правильно. Похоже, бедняга заговаривался.

— Что должно случиться на поляне сегодня вечером?

— Соб'ание. Риуал, — внезапно Егор повернул голову и посмотрел прямо на меня. — Тебе тоэ нао фступить.

— Что? Куда вступить?

— А вот сейчас пойдёшь со мной и узнаешь, — раздалось сбоку.


Из-за сарая неспешной походкой вышел Кирилл, как всегда, ухмыляясь. Я сорвался с места, но тут же растянулся на земле от подло подставленной Егором ноги, содрав кожу с ладоней почти до мяса. Кирилл недобро рассмеялся и аккуратно присел рядом, поддёрнув штанины. Достал из кармана нож-бабочку, ловко раскрыл, поднёс лезвие к моему лицу. Я с ненавистью и обидой обернулся на Егора, но его отсутствующий взгляд снова блуждал, ни на чём не останавливаясь.


— Ш-ша, новенький, не брыкайся. Смотрите какой шустрый. Это хорошо. Может, тебе глазик выколоть? А то я запросто, веришь, нет? Кивни. Кому сказал! Вот и молодец. Встать. Теперь вперёд, шагом марш.


Нож быстро скрылся в кармане форменной школьной куртки, но больше я не помышлял о побеге.


🌒 🌓 🌔


На поляне снова горел костёр. Он освещал ближайший круг деревьев, словно колоннаду, делая тьму за ними совершенно непроглядной. Оранжевые блики отражались от смыкающихся вверху крон, превращая поляну в доисторическую пещеру, а собравшихся у огня мальчишек — в диких и безжалостных воинов. Меня усадили на полено, так близко к бочке, что сразу стало припекать колени. Мир сжался ещё сильнее, стянулся к центру. Всё за пределами яркого круга погрузилось в ночь. Напротив, по другую сторону пламени, сидел Саша и меланхолично вырезал что-то из деревяшки, пользуясь перочинным ножом с красивой наборной рукояткой. "Похоже, здесь все носят ножи", — подумал я. Вокруг были ещё люди: я мог чувствовать их присутствие, то, как они обступили меня. Слышать шёпот разговоров. Но не видел никого и ничего из-за слепящего света. Кроме Саши.


Кирилл на минуту появился из темноты, присел рядом с ним и зашептал на ухо, затем встал и растворился в тенях поляны. Саша сдул стружку со своей поделки и отложил её в сторону, но не выпустил из рук ножа. Полированное лезвие то и дело ловило зловещие блики. Я не смел заговорить, и молчание первым нарушил он.


— Привет, Антон. Спасибо, что пришёл. Кирилл говорит, ты ходил проведать Егора... Как он?

— Н-нормально, — со второй попытки разлепил я пересохшие губы.

— Правда? — Саша заинтересованно поднял голову, чтобы заглянуть мне в лицо. Поймал мой взгляд над огнём прежде, чем я успел его отвести. — Честное пионерское?

— Не знаю. Нет, наверное. По-моему, нет. Знаешь что? По-моему, вы ему башку отбили. Он очень странно себя ведёт, — я удивился собственной храбрости и перестал дышать, выпалив это, но Саша совсем не разозлился.

— Возможно... — он потянулся, достал ветку из сваленной рядом кучи и подбросил её в костёр. Будничным тоном продолжил. — Но вряд ли дело только в этом. Видишь ли, Егор очень переживает, ведь он почти провалил одно важное дело, уклонился от исполнения. Н-да. У тебя, наверное, куча вопросов, верно? Могу себе представить. Времени у нас немного, хм. Давай поступим так. Я отвечу на любые... пять. Отвечу честно, у нас тут вообще не принято врать. Потом мы с тобой немного прогуляемся. А когда вернёмся, я уже смогу рассказать тебе совершенно всё. Потому что тогда ты уже станешь одним из нас.

— А можно мне не становиться одним из вас?

— Это твой первый вопрос? — я надолго задумался. Саша не торопил.

— Да. Можно?

— Боюсь, нет. Извини. В сущности, у тебя нет выбора. Ты видел кое-что, мы не сможем просто оставить тебя в покое. Как бы мне того ни хотелось.

— Да вы же сами притащили меня сюда, силой!

— Верно, и за это я тоже прошу у тебя прощения. Но, кроме прочего, нам очень не хватает людей. Проверенных, надёжных. Смышлёных. Мне кажется, ты именно такой. Я хорошо разбираюсь в людях.

— Ага, как с Егором.

— Признаю, бывают проколы. Но Егор не плохой человек, пойми, он просто... слабый. Не держит удар. А нам годится, к сожалению, далеко не каждый первый.

— Кому вам? Вы что тут, вроде секты? Это второй вопрос.

— Секты? — Саша замер на секунду, потом расхохотался, хлопая себя по бёдрам. Из темноты вокруг послышалось хихиканье и смешки. — Нет, мы не секта. Хоть и блюдём некоторые, так сказать, "ритуалы". Жаль, что у тебя сложилось такое мнение. Секта, ха-ха, ох... Нет, мы просто клуб. Молодёжный стрелковый клуб при профтехучилище имени Красного Октября, занимаемся по программе ДОСААФ. Ну, ещё в походы иногда ходим, изучаем историю края, всё такое. Да и просто так собираемся. Видишь ли, мы все здесь друзья. Можно сказать, даже семья. У нас тут много детдомовских. Я нынешний руководитель клуба, Александр Осин, по совместительству преподаю обработку металлов в ПТУ. А называемся мы "Последний рубеж": клуб действует давно, основан после войны, отсюда и название. В здешних краях проходила одна из последних линий обороны от фашистов.

— Клуб... — я задумался над услышанным. Решил, что не очень-то важно, как именно называть секту. Хоть бы и клубом. — А что это за труба в лесу?

— Это наш тир.

— Тир?

— Ну да, тир туннельного типа, не встречал таких? Их мало осталось, наверное. Заходишь внутрь, целишься, стреляешь в трубу. Один такой точно есть под Новгородом, больше нашего, на три дорожки разной длины. Мы туда ездили на соревнования в прошлом году. Удобно: не нужно делать поправку на ветер или бояться, что пуля улетит куда-нибудь не туда. Хотя мы в основном из воздушек тренируемся, ты увидишь.

— За что вы так с Егором? — перешёл я к главному. Саша помрачнел, но взгляд не отвёл.

— Он предал нас.


Новое полено отправилось в костёр. Я уставился на угли, разгоравшиеся и гаснущие, как сирены кареты скорой помощи. Шёпот в темноте прекратился, собравшиеся там дети напряжённо притихли. Саша раздумчиво балансировал ножом на выставленном вперёд пальце. Я ждал продолжения, и дождался.


— Нам сообщили, что Егор собирался тайком уехать из города, не завершив нечто, порученное ему. Что он уже собрал вещички и даже залез в заначку отчима. Знаешь, его отчим, он очень неприятный человек, хоть тоже был в клубе, пока не ушёл в армию. Зато он понимает, что по-настоящему важно. Как и многие другие здесь. Ты с ним, случайно, не встретился, когда?.. Ага. Тогда, возможно, понимаешь, о чём я. Мы ещё побеседуем с ним насчёт этого его армейского ремня с пряжкой, не сомневайся. Однако это не оправдание. Ничто не оправдание. Партизанам на допросах тоже бывало страшно и больно, и всё же они не сдавали своих. А мы, хм, мы немного партизаны. Есть ещё кое-что, чем мы занимаемся здесь, помимо основной деятельности, и это должно оставаться в тайне. На членах клуба вот уже четырнадцать лет лежит одна важная и очень понятная обязанность: защищать людей. Всех людей. Кто-то приходит, кто-то уходит. Бывает, повзрослев, люди разъезжаются кто куда, но следующее поколение встаёт им на смену: клуб продолжает свою непростую работу. И продолжит исполнять долг, несмотря ни на что, это я тебе обещаю.


Саша вроде бы ожидал расспросов, но я молчал, вслушиваясь в треск горящего дерева и шорохи вечернего леса, вдыхая поднимающийся кверху дым. Через пару минут в огне с лёгким хлопком взорвалась случайная шишка. Тогда Саша продолжил.


— Это не объяснить так просто. Такие вещи не объясняют. Но мы делаем хорошее дело, можешь мне в этом поверить. Делаем то, что правильно и что должно. Если я просто опишу, как воспринимаю всё это сам, ты не... ты не поймёшь. И чего доброго, правда решишь, что попал в секту сумасшедших. Так что тебе придётся увидеть всё самому. Мы все через это прошли, каждый здесь.

— Что должен был сделать Егор внутри тира?

— Войти в туннель и пройти его до конца, до самого тупика. До стены, на которой нарисована мишень. Оставить там игрушку. А потом, самое главное, вернуться назад.

— Зачем? И почему он так не хотел туда идти? Почему самое главное — вернуться? Это какая-то ваша дурацкая проверка на храбрость, типа инициации — пройти тёмный туннель?

— В каком-то смысле. Извини, Антон, время вышло, пора нам прогуляться. Ответ на эти вопросы ты сможешь найти самостоятельно. Соберись. Я провожу тебя до тира и объясню правила: что ты должен будешь сделать в трубе, а чего делать ни в коем случае нельзя. Слушай внимательно, строго следуй инструкциям, несмотря ни на что, и тогда всё будет в полном порядке.


Мы встали. В ушах у меня шумела кровь. После нашего разговора всё стало только непонятнее и мрачнее. Саша отряхнул брюки, посмотрел на часы, задрал голову и долго глядел в ночное небо, бормоча что-то под нос. Потом достал потрёпанную, рассыпающуюся на отдельные страницы записную книжку и долго листал её, слюнявя пальцы. Наконец, кивнул про себя и осторожно убрал блокнот в карман, присел напротив на корточки и положил руки мне на плечи. Заглянул в глаза, не давая отвернуться, заговорил тихо и доверительно.


— Пройди трубу, Антон. Так ты докажешь, что мы можем доверять тебе. И только так поймёшь важность нашего дела. После, если захочешь, сможешь просто пойти домой. Даю слово, никто больше не будет тебя задирать. Вот, возьми, — он протянул поделку, над которой трудился до моего прихода. Это была деревянная фигурка лошади, сделанная с большим мастерством. — Не потеряй. И не пытайся удрать, бежать из посёлка тебе всё равно некуда. Ну, пора.


🌒 🌓 🌔


Приобняв за плечо, Саша вёл меня по тропе вдоль бетонного бока трубы и всё говорил, говорил. Толпа следовала на расстоянии, освещая путь скачущим бледным светом множества карманных фонариков. Я запомнил едва ли треть всех наставлений, настолько абсурдными они оказались. "Оглядываться нельзя". "Проверяй потолок каждые пятьдесят шагов". "Позовут — молчи, на вопросы не отвечай". "...и если через пятьсот шагов свет не вернётся, быстро уходи, но только спиной вперёд". "Ищи жёлтую черту". Между делом он вроде как пытался подбодрить меня, но я едва понимал слова, будучи в шаге от паники. Чувствовал себя человеком, которого ведут на расстрел. "Ненормальные, все они здесь ненормальные, — стучала в висках мысль, — но нельзя подавать виду. Просто сделай, что они хотят, поддакивай, залезь в эту чёртову трубу, а потом беги, как только представится шанс! Всё расскажи матери, взрослым... Они точно опасны". Другая часть меня возражала: "Верно, но самой опасной может оказаться попытка принять правила их чокнутой игры, какой бы она ни была. Куда ты собрался лезть, в эту слепую кишку? А вдруг там ловушка? Что если они просто запрут тебя в ней? Медлить нельзя, беги прямо сейчас!"


Внезапно мы остановились. Я обнаружил себя стоящим напротив стальной двери, бежать было поздно. Саша открыл её, потянув за петлю для замка. Самого замка не было, его заменял ржавый болт. За дверью обнаружилось маленькое помещение, почти пустое, освещённое парой лампочек, вкрученных в свисающие с потолка патроны. На стенах — покоробившиеся от влаги вырезки из журналов и плакаты с устройством винтовок и автоматов, как в кабинете ОБЖ. Ряд шкафчиков в дальнем углу, скамья. Высокий, по грудь, деревянный прилавок на козлах со стоящими на нём подставками разной высоты. Очевидно, сошки для занятий стрельбой. В стене, практически от пола до потолка, зиял чёрный провал. Идеальный круг дыры, диаметром немногим меньше полутора метров, был словно нарисован циркулем. Пожалуй, я мог бы войти туда, почти не нагибаясь.


При мысли о том, что именно это мне и предстоит, колени ослабели. Не спрашивая разрешения, я дотащился до скамейки и опустился на неё. Стал бороться со слабостью и предательской тошнотой, глубоко дыша и напоминая себе, что темнота как таковая не представляет угрозы, в отличие от этих козлов. Тем временем Саша хлопнул дверцей одного из шкафчиков и вернулся с зелёной полотняной сумкой, в каких носят противогазы. Положил её рядом со мной.


— Вот, это снаряжение. Тут фонарь, пара свечей, бинт, сухпай, всё такое.

— Сухпай? — я посмотрел на него.

— Ну да, консерва, пара пачек галет, вода во фляге...

— Саш. Зачем мне в трубе сухпай? Она длиной всего метров пятьдесят.

— Восемьдесят, если быть точным. Это так, на совсем уж плохой случай. Будь готов, как говорится. Но сегодня условия нормальные, я проверял, и звёзды хорошо видно. Короче, не бери в голову. Игрушка при тебе? — я достал из кармана деревянного коня. — Хорошо, спрячь пока. Подойди.


Он протянул руку к стене и с громким щелчком, отразившимся в трубе многократным эхом, повернул старомодный выключатель. Где-то далеко-далеко во тьме загорелась тусклая красная лампочка. Кто-то из парней помог Саше сдвинуть в сторону загораживающий вход прилавок, после чего сразу же вышел.


— Подсветка мишени, чтобы видеть, куда стреляешь. Тебе туда. Другого освещения нет, оно бы только мешало. У тебя в сумке фонарик, но помни, что я говорил: светить не дольше десяти секунд подряд, потом ещё десять идёшь без света. Только так, слышишь? Иначе привлечёшь внимание, — я вяло кивнул, не отводя глаз от черноты туннеля, загипнотизированный пятном света на дальней его стороне. Словно и не лампочка вовсе, а выход наружу: куда-то, где солнце круглые сутки стоит в зените и светит багряно-красным. — Удачи, Антон. Мы будем снаружи.

— Как вы узнаете, что я дошёл до конца, а не просто пересидел в метре от входа? — удивительно, но мне ещё хватало духу проявлять любопытство.

— Узнаем, верь мне. И помни, долго оставаться на одном месте нельзя. Пусть даже и у входа, всё равно не стоит. Как войдёшь — двигайся, ничего не трогай и, ради всего святого, не шуми. Готов?

Не удостоив его ответом, я забрался в трубу и медленно пошёл вперёд. Мелкая крошка и пыль скрипели под ногами. За спиной хлопнула дверь тира, и я остался один. Спустя несколько шагов, когда свет комнаты остался позади, нащупал и включил фонарик. Мутное жёлтое пятно упало на покатый пол и стены, его хватало лишь на то, чтобы осветить пространство непосредственно перед собой. Предательское дрожание руки передавалось и лучу. Прикусив губу, я принялся переставлять ноги и считать секунды до момента, когда фонарик придётся погасить: одна, две, три...


Продолжение в комментариях.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!