FaggotKorovyev

FaggotKorovyev

пикабушник
пол: мужской
поставил 763 плюса и 884 минуса
проголосовал за 0 редактирований
1075 рейтинг 803 комментария 6 постов 2 в "горячем"
170

То, что забирает

То, что забирает Крипота, Страшные истории, Длиннопост

Запись номер один! Мною и моим ассистентом (который сейчас говорит «от ассистента слышу», за что будет разжалован до лаборанта) была обнаружена некая таинственная и зловещая аномалия. Описание диспозиции. Я живу на двенадцатом этаже шестнадцатиэтажного дома, а прямо напротив, через дорогу с трамвайными путями, стоит 26-этажная свечка, откуда ведет наблюдения мой лаборант Денис. Сам иди в жопу. Расстояние между домами, если верить картам 2GIS, составляет 156 метров ровно.

Чуть в стороне от моего подъезда в трамвайные пути врезается еще одна пара рельс с трамвайного круга, и я не знаю, насколько это нормально, но трамваи почти каждый раз искрят, когда проезжают эту точку. А трамваев тут ходит много. Вспышки короткие и не особо яркие, но если смотреть не на трамваи, а на дома, то на доли секунды они отчетливо освещаются синим, даже те, что стоят подальше. Светится весь фасад.

Описание аномалии: ХЗ. Серьезно, хз, но она обладает некоторыми стабильными свойствами. Например, ее становится видно только после наступления сумерек, в свете электрических вспышек от трамваев. Выглядит это стремно.

* * *

Продолжаем описание аномалии. Ден сравнил ее с плотным облаком угольной пыли, которая не оседает. Снять на фотик со вспышкой не получилось, на видео с телефона не разглядишь, и невооруженным взглядом тоже ничего не видно. Представьте: вы смотрите на дом напротив, все вокруг коротко мигает синим как от микро-молнии или слабенького стробоскопа, и в этот момент становится видно, что вокруг крыши и верхних этажей колышется что-то типа темной полупрозрачной вуали без строгих очертаний. Не очень заметно, если не знать, что искать. Штука эта окутывает верхушку дома слоем толщиной метров в пять, при сильном ветре не рассеивается. То есть это не дым от бомжей, жгущих на крыше рубероид. Вообще-то, колышется вуаль или нет — неизвестно, так как искры слишком короткие. Но это совершенно точно не обман зрения, мы оба это видели с моего балкона и с земли.

Очевидный эксперимент — найти сварочный аппарат или другой способ длительное время поддерживать электрическую дугу. Боюсь только, батя не одобрит таких экспериментов.

* * *

Важно подгадать момент, когда уже достаточно темно, чтобы дома освещались разрядами, но небо еще светлое, чтобы на его фоне было заметно марево. Иногда (когда проезжают сцепленные два трамвая) вспышка получается двойной, так что да, аномалия колышется. Судя по всему, или по крайней мере движется. Точнее не сказать. Мы с Деном скинулись на бинокль. Тайком от отца рассматриваю это марево, пытаясь разобрать детали, но увеличение так себе. В окнах тоже пока ничего особо интересного, но я не теряю надежды, хехехе.

Ден пытается наблюдать со своего балкона, делая донесения по рации, но наблюдений почти никаких нет. Его окна выходят на меня, а основная часть этой штуки, похоже, собралась на дальней стороне здания. Оно по нему словно бы растеклось, но там почти нет освещения, так что даже с земли смотреть без толку.

Может, ей не нравится электричество? Или не нравится, когда её видно?

* * *

Батя спалил меня с биноклем и врезал, бинокль отобрал. Я не спорил, что искал в окнах голых баб. Во-первых, не отказался бы. Во-вторых... Самый сложный вопрос: как и кому об этом рассказать, чтобы не улететь следующей же каретой в Кащенко? Батя точно не вариант, родители Дена тоже. Есть ли в их доме достаточно поехавший жилец, чтобы нас выслушать? А смысл? Этой штуке может быть нормальное объяснение, мы все же не в Сталкере.

* * *

Эта хуйня увеличивается. Она выпускает «побеги» этой своей объемной темной мути. Побеги ползут по стыкам плит, образуют полипы неопределенной формы, те пухнут и захватывают этажи, уже полностью укутаны этажи с 26 до 18. Оно не газообразное, а материальное, только почти невидимо.

На что-то это похоже. На то, что дом кто-то медленно жрет. По словам Дена, в квартире и подъезде начало вонять мокрыми гнилыми тряпками и канализацией. Запах слышат все.

* * *

Теперь это похоже на тень гигантского насекомого, скрутившую дом. На ум приходит сколопендра, но из общего у них только запредельная омерзительность. А общего с насекомыми, вообще говоря, — только полная нечеловечность твари. Это тварь? Или стихия, или что? Я объясняю это так. Нет аналогов, нет точной формы для этого. Есть только эмоциональное восприятие, переживание от взгляда на мерцающую в синих вспышках структуру, облепившую огромное здание. Для описания этого переживания мозг предлагает те ассоциации, которыми владеет. Тоска. Мертвые зверьки в сухой траве. Неизбежность. Пыльная пустыня под палящими небесами. Отчаяние без надежд. Гниль и мусор на дне грязной ямы.

Мама.

* * *

Еще на ум приходят слова «психиатрия» и «галлюцинации», но я далек от того, чтобы не верить своим глазам. И да, я ведь не один. Денис паникует и готов поговорить с предками. Цель — убедить временно съехать. Он сам понимает, что затея пустая, но оно выползло из-за дома и более не выглядит безопасным. Выглядит омерзительным... и очень тоскливым, как абсолютно неотвратимый конец чему-то живому. Так выглядела мама в последние дни в больнице. Если бы смерть, в ее абстрактном понимании, воплотилась, она выглядела бы не как мрачный жнец, а именно вот так. Олицетворенная Энтропия.

Мне больше не хочется встречаться с Денисом и даже здороваться с ним. Вдруг это каким-то образом заразно. Рукопожатие оставляет неприятное липкое ощущение на пальцах. Он как бы уже не отсюда. Не знаю, что это должно означать. Вечерами выходить на балкон я перестал. Я не хочу больше смотреть. Когда я смотрю на это, мне хочется плакать.

-----

Заметки выше я написал на листах из блочной тетради (есть у меня привычка писать от руки). Стопку листов — я перенес сюда не все заметки, остальные там такие же, но местами много личного — я нашел на той неделе в ящике стола, пока искал сменные стержни для карандаша. Я не помню, как клал их туда, и не помню, как писал.

Я очень испугался. Был в ужасе: мой почерк, мои листы, моя самая настоящая шизофрения. Возможно, на почве смерти матери в прошлом году, хотя я и думал, что пережил все причитающееся. Мать все чаще и чаще появлялась в заметках ближе к их концу, а еще там были следы воды на бумаге, напоминающие слезы. Я недавно видел фильм про Джона Нэша, безумного математика, и отчаянно не хотелось стать таким.

Отец помнит, как отобрал бинокль и дал мне по шее, но никакого Дениса. Что еще хуже, Дениса не помню я. Такого одноклассника у меня нет, да я и не знаю точно, был ли он моим одноклассником согласно написанному бреду. Я не смог его даже описать, потому что вся информация, которая у меня есть о нем — вот эти записки. И если этого недостаточно, то напротив нашего дома, напротив моего балкона, через дорогу, ничего нет. И не было никогда 26-этажного дома, а есть только пустырь, где местные, включая батю, паркуют на ночь машины, а за пустырем начинается длинный... бульвар, наверное, узкий парк с дорожками. С моего балкона видно весьма далеко, красивые закаты, и никакого дома, где жил бы мой воображаемый друг и одноклассник Денис. Но листы, которые я держу, написаны моей рукой.

Выходя на балкон вечерами (а трамваи действительно ходят тут допоздна, никогда не обращал особого внимания), я ждал синих вспышек и смотрел по сторонам, ложась животом на подоконник. Ни намека. Ни аномалии. Ровным счетом ни черта; и целые страшные сутки я провел в комнате, сидя на кровати, сжимая виски до боли и темноты в глазах. Готовясь подойти к папе со словами «кажется, я сошел с ума» и протянув мятые листы.

И вот почему я этого не сделал.

Первое. Отмеряя на картах 156 метров от своего дома, я случайно протянул отрезок сильно дальше, чем нужно. Он ни во что не уперся. Я проверил все картографические сервисы, но везде... Скажем так, мы живем на юго-западе города, не очень-то далеко от центра. Тут повсюду плотная застройка, но сквозь весь город на север от нашего дома пролегает то, что вернее всего можно назвать просекой. Парки, пустыри: никаких построек крупнее гаража на всем протяжении двадцати километров, а возможно и больше. Прямая как стрела линия без домов может уходить далеко на север, если у вас достаточно воображения, чтобы это представить. Очень далеко. Скажем, за полярный круг? Я намерен проверить. Может, получится вычислить скорость передвижения этой твари. Может, удастся убедить отца.

Второе. Перечитывая листы, наткнулся на упоминание о рации. У меня никогда не было рации, но если предположить, что у меня есть живущий неподалеку хороший друг, я бы почку отдал за рацию, чтобы всегда быть на связи. Рация нашлась в том же ящике стола, засунутая чуть глубже. Дешевый одноканальный уоки-токи, пластиковая игрушка, но на расстоянии в 156 метров должна работать безупречно. Если предположить.

Сегодня, когда стемнело, я включил рацию, сел на балконе и начал слушать эфир. Ждать долго не пришлось. Эти звуки, они слышны только когда трамвай проезжает стрелку, и место контакта с проводами искрит. Короткие обрывки звуков, никаких отдельных слов или слогов; я решил было, что не смогу их идентифицировать, когда до меня дошло: это человеческий плач. Всхлипы, тихий плач, но не рыдания, нет. Так звучит только бесконечно скорбящий человек, где бы он ни находился сейчас. Абсолютное горе. Отчаяние без надежд. Слезы навернулись и на мои глаза, сердце сдавила показавшаяся странно знакомой глухая боль. Вспомнилась мама. Руки мои опустились, рация выкатилась на ковер.
Прости меня, Денис.

А еще в квартире стало неприятно пахнуть, словно давно засорившейся раковиной.

Показать полностью
44

Голубятня за окном

Голубятня за окном Длиннопост, Крипота, Страх, История

Когда я был ребенком... Окей, давайте поговорим про детские страхи. Глубокая тема. У всех были детские страхи, так ведь? Совсем непохожие на страхи взрослых, они могут быть довольно мрачными, но чаще они нелепы. Иногда даже смешны. С позиции взрослого человека, что такое какой-то коридорный бука, когда на столь необходимые лекарства у тебя больше нет денег, с работы уволили, и подходит срок платить по кредиту, а коллекторам плевать на твои оправдания или жизненную ситуацию... А коридорный бука — он прогоняется оставленным на ночь светом, просто включенным ночником в детской. Но когда ты взрослый, и одинокий, и у тебя проблемы, никто не придет, чтобы решить их за тебя. Щелкнуть выключателем и оставить приоткрытой дверь, чтобы не было так страшно.


Да уж. Ночник обычно помогал, верно? Но когда я был ребенком, я умолял родителей не оставлять свет гореть. Со светом я не мог спать. Предложение не гасить свет на ночь кончалось истерикой и мокрыми пижамными штанами. Я должен был спать в темноте, ибо такова была природа моего детского страха. Моего Буки.

Потому что мой Бука шел на свет.

Ну, по крайней мере так я в то время думал. Свет мог привлечь его, помочь ему найти меня среди других. Найти, чтобы, вероятно, сожрать.


* * *


Знаете, как воняет птичье дерьмо? Очень едкий запах, кислый, шибает в нос. Если вам доводилось в деревне в жаркий день зайти в курятник — вы знаете о чем я. Ни с чем его не спутаешь.

Нет, сам я в детстве не жил в деревне, только здесь, в трёхкомнатной квартире на окраине райцентра, с родителями и, иногда, братом. Маленький городок, серые панельки — не о чем и говорить. Как только мне исполнилось семнадцать, я покинул отчий дом, и никогда не приезжал даже погостить на праздники. Потом, много лет спустя, я почти заставил себя поехать на похороны матери, и даже купил билет, запаковал вещи. Даже сел в междугородний автобус, прижал пылающий лоб к прохладному стеклу. Но не смог. Глядя на уплывающий назад козырёк автовокзала, я ощутил такой приступ дурноты, что не смог оставаться в салоне. Ужасная вонь птичьего помёта душила меня, пока я ломился в дверь, сопровождаемый недоумёнными взглядами пассажиров, и кричал водителю немедленно её открыть. Этот запах, такой реальный, оглушал каждый раз при одной только мысли о возвращении в родной город. Некоторые детские страхи очень живучи.


И, тем не менее, теперь я здесь. Отца давно нет в живых, я успел жениться и развестись, а мои собственные виски поседели, но всё же я здесь. Я вернулся.


* * *


Когда я был ребенком, я часто боялся. Разных вещей, меня сложно назвать храбрецом. Но был один особенный страх, похожий на тянущую боль в сведённой мышце, подспудный ужас, продолжающийся годами. Много-много лет я жил рядом с этим ужасом, научился так жить, приспособился к нему. Ты гуляешь с друзьями, ты веселишься и переживаешь над своими проблемами, ходишь в детский сад, ходишь в школу, прислушиваешься к ругани родителей за стеной, любишь девочку, больше не любишь девочку, впервые пробуешь водку в полузнакомой компании и, захмелев, травишь скабрезные истории... Но позади тебя, на периферии зрения, всегда есть тьма, о которой не забыть до конца, которой нельзя поделиться с другими и к которой тебе придётся вернуться, когда сумерки накроют город. Так я это чувствовал.

Острый страх — он как ночной кошмар, привязан к ситуации, привязан к моменту. Он проходит, оставляя тебя с облегчением и пустотой. Иногда на это требуется много времени, но он проходит всё равно. А мой страх постоянно был у меня перед глазами. На мой ужас выходили мои окна. Пришлось научиться с этим справляться.


Наши окна... Они выходили на большой пустырь, где не было ничего, кроме пары куч строительного мусора, скрывающей его сорной травы и старой заброшенной голубятни. Отделенный от нашего и соседнего домов только разбитой однополосной бетонной дорогой, этот пустырь не привлекал никого. Там ничего так и не построили, город в какой-то момент перестал расти, всего и осталось, что серо-зеленая, пыльная трава, битые кирпичи и бутылки. Даже дворовые мальчишки ходили плавить свинец и выяснять свои отношения в другое место, подальше от окон, через которые их могли увидеть родители или просто любопытные до всего старухи.

С двух сторон пустырь ограничен домами, а слева — забором автобазы и гаражами. За пустырём начинается объездная трасса, за трассой же — линия тянущихся вдоль земли толстых труб в грязной, висящей кусками стекловате, и уходящие к горизонту безжизненные поля. Сколько себя помню, на пустыре ничего не было, и не за что было зацепиться взгляду ребенка, до боли и заноз сжавшего пальцами крашеный подоконник, глядящего с открытым ртом из окна своей комнаты на первом этаже. Ничего. Кроме голубятни.


* * *


Когда мне было шесть лет, брат закончил школу и поступил в радиотехнический институт в областном центре, куда по работе каждую неделю уезжал и отец. С тех пор мы мало общались. Я скучал по брату и даже любил его, хотя у него редко находилось для меня время. Он казался мне таким взрослым и крутым. Я любил его даже несмотря на то, что это именно он превратил меня, сам того не желая, в дёрганого неврастеника.

Однажды вечером, когда родителей не было дома по случаю какого-то торжества у друзей семьи, брата утомили мои капризы, нежелание надевать пижаму и идти в постель. Тяжело вздохнув, он подвёл меня к окну и показал на чёрный силуэт необитаемой голубятни, до которой не добивал оранжевый свет стоявших вдоль дороги фонарных столбов. По его словам, неуклюжая и ржавая железная будка, стоявшая на столбах, необитаемой вовсе не была. В ней жил маньяк, безумный психопат, тот самый, из-за которого жители города сколотили дружину и вот уже два месяца патрулируют улицы после наступления темноты. Этот псих, говорил мне брат, по вечерам тихонько открывает дверь голубятни и вглядывается в окна домов через дорогу в поисках новой жертвы. И если кто-то в этот час не спит, если в каком-то окне будет гореть свет — он может захотеть подобраться поближе. А ведь никто не знает, что случается с теми, к кому он приходит; несомненно, что-то ужасное, такое, что даже смерть была бы для них благом.


Последнее — что даже смерть была бы благом — и подкосило крайне впечатлительного ребёнка, которым я был. В ту ночь я почти не спал, как и в несколько последующих. Многие из последующих. Лежал в темноте, время от времени подкрадываясь к окну и вглядываясь во мрак, где у всех на виду затаилось в железном ящике зло, лишённое очертаний. Бог весть сколько раз я устраивал истерики, умоляя маму установить на окна стальные решётки. Образ маньяка, конечно, со временем померк для меня, утратил антропоморфность. Да и, не будучи таким уж дураком, я довольно быстро раскусил мотивы братца. Но к тому времени уже было поздно, я уже присмотрелся к этой невзрачной будке. Поздно, ибо, клянусь, после захода солнца узкая дверца в стене голубятни действительно иногда открывалась сама по себе.


* * *


Люди в городе в самом деле время от времени пропадали, и в этом, пожалуй, нет ничего необычного. В России постоянно исчезает огромное — сотни каждый день — количество людей, без предупреждения, без повода и следа. Просто пропадают в никуда. Иных находят, часто даже живыми. А некоторых — нет. В тот месяц, когда я познакомился со своим пожизненным страхом, в нашем районе пропали мать с маленькой дочерью, возвращавшиеся вечером домой из группы продлённого дня, а следом и ещё одна женщина. Последний раз ее видели заходящей в подъезд, но до квартиры она так и не дошла. Да, грешили на маньяка, устраивали патрули и поисковые партии, но долго общественный интерес не продержался.


Однако у меня, вы понимаете, была особая мотивация, и все десять школьных лет я отслеживал сообщения о пропавших без вести людях. И животных. В нашем районе очень часто пропадали домашние питомцы. У меня до сих пор хранятся общие тетради с записями, распечатками и газетными вырезками, а также кипа объявлений, снятых со столбов: пропал Барсик, потерялся Рекс, приметы...

Наш город, как чёрная дыра, откровенно портил статистику всему региону. Местных «потеряшек» стабильно не находили. Менялись только плохо напечатанные лица на стенде возле отделения милиции. Наслоения многих потрёпанных дождями и ветром листов, на которые мало кто обращает внимание. Разыскивается, разыскивается, разыскивается... Вышел из дома и не вернулся, был одет...

Да, время от времени кто-нибудь пропадает, чтобы никогда не найтись. Сколько же всего их было? Чьи-то сыновья, отцы, матери. Я считаю, как минимум один-два человека каждый месяц, на протяжении десяти лет. Думаю, последним, что видели все эти люди, каждый из них, был распахнутый бездонный зев маленькой дверцы, ведущей в черноту.


* * *


Я вёл также журнал наблюдений. Хранил его за батареей, втайне от родных. Всё, касающееся голубятни, тщательно задокументировано на пожелтевших листах в клетку. Это успокаивало, дарило иллюзию контроля над ситуацией. Я поставил себе целью не стать очередной единицей в статистике.

Найди кто-то мой журнал, и встречи с психиатрами было бы не избежать. Я не обманывал себя на этот счёт.

Выглядело это примерно так:


Двадцатое апреля, шесть часов утра. Сегодня тварь выходила на охоту, третий раз за месяц. Чёртова бездонная глотка. Дверь была открыта всю ночь. Увидеть опять не удалось, уснул в районе четырёх часов. Сейчас дверь закрыта.


Первое июня, десять часов вечера. Ещё один фонарь разбит. Обнаружил во время ежедневного обхода. Разбит, не перегорел, как и все до него. Осталось два работающих фонаря, затем оно сможет подойти прямо к дому в темноте.


Пятое августа, пятнадцать часов. Дядя Петя, поставивший возле забора столик и скамейку, не появлялся с начала лета. Сосед по гаражу его также давно не видел. Вчера за столиком сидели незнакомые мужики. Придется сломать, пусть уходят.


Одиннадцатое января, десять часов утра. За последние две недели дверца хлопала трижды. Пьяные — лёгкая добыча. Но не из местных алкашей: их либо не осталось, либо пьют не здесь. Интуиция?

P.S. А бомжи пропали уже давно.


Пятнадцатое января, тринадцать часов. Вернулся с разведки. Тварь должна быть сыта. Знакомый гул, похожий на трансформатор, и птичья вонь. Никаких голубей нет и близко, как всегда. На одном из столбов — свежая надпись маркером: «Игорё». Не дописана. Подобрал маркер.


Четвёртое марта, два часа ночи. Снова уснул на посту. Проснулся от ужасного собачьего лая за окном и звука захлопнувшейся железной двери. Кажется, собаке было очень больно, но лай быстро удалился и пропал. Не прервался, а как бы затих вдали.


Восемнадцатое мая, двадцать часов. Молодая женщина с коляской третий вечер подряд гуляет по дороге туда и обратно. Хотел подняться на крышу и кидать с неё камни, чтобы перестала. Но испугался. Не что поймают, а... лучше она, чем я или мама.


Двадцать второе мая, шестнадцать часов. Во время обхода нашел коляску в кювете у трассы. Грязная, колесо сломано. Та самая. Пустая. Что если заплатить кому-нибудь, чтобы заварили дверь?


Четырнадцатое октября, семь утра. Договорился с Андреем, показал видеокамеру. Идея передачи о страшных местах города ему понравилась. Сегодня идём сперва в заброшенный корпус больницы, затем в голубятню. Сказал ему, что она странно гудит. Я буду снимать с дороги, а Андрей войдёт внутрь. Господи, как страшно.


Четырнадцатое октября, полночь. Дверь открыть не удалось, Андрей работал ломиком десять минут. Потом он уронил фомку, неловко повернулся и почти упал с лесенки. Вернулся на дорогу, очень странно посмотрел на меня и ушёл, не произнеся ни слова. В десять вечера его мать сказала по телефону, что он ещё гуляет. Я только закончил пересматривать запись, на ней ничего не видно. Но мне кажется, что, когда он уже уходил, дверь слегка приоткрылась. Я не стал забирать фомку.


Семнадцатое октября. Андрей пропал.


* * *


Вот такой у меня был журнал. Единственное подобие дневника, которое я когда-либо вёл. День за днём и ночь за ночью продолжался этот ад (косвенное представление о котором вы, надеюсь, получили), пока я не сбежал из города сразу после выпускного. Но до этого я всё же попал в голубятню. За день до отъезда я получил шанс заглянуть в ящик Пандоры, что сделало бегство неизбежным.

Отчасти поэтому сейчас я здесь, на кухне своей старой квартиры, которую у меня так и не поднялась рука продать, пока ещё была возможность. Клеёнчатая мамина скатерть липнет к локтям, пока я пишу этот текст.


Я нахожусь здесь потому, что некоторые истории нужно заканчивать. А эта история закончится лишь тогда, когда я перешагну порог голубятни и закрою за собой дверь.


Я вижу её отсюда, когда поднимаю взгляд над страницей. Я чувствую многократно усилившиеся гудение и вибрацию, как от трансформатора в грозу, исходящие от неё. Похоже на дрожь нетерпения. Средоточие моих кошмаров, по злой иронии ставшее ловушкой для тысяч невинных людей. В это время года темнеет быстро, и скоро мне останется наблюдать только до боли знакомый силуэт на фоне звёздного неба. И глубина пропасти над нами будет вполне сравнима с тем, что ждёт меня там, внутри. Бездонная разверстая пасть ужаса, что ведёт не к иным далёким мирам, но внутрь меня самого, и внутрь тебя, мой читатель, внутрь любого из хрупких самонадеянных созданий, столь мало знающих о себе самих. В наиболее отвратительные глубины, которых не достигает даже эхо человеческого. Туда, куда единожды был проложен путь.


Насколько сильным должен быть страх, чтобы предмет, на котором он сфокусирован, претерпел отвратительную трансмутацию, превратившись в нечто иное? Сколько детского ужаса и наивной веры в зло нужно вложить в обычную старую ржавую будку, чтобы со временем обратить её в гнойную пульпу на теле нашего мира, в гангренозный прокол ткани реальности, открыв доступ хищным бесформенным теням, что таятся на самом дне всеобщего бессознательного?


Я сам породил это зло, непостижимым образом заставив привычные законы бытия отступить перед силой напряжённого ожидания, и только я могу попробовать его искупить. Запечатать прореху, обратить страшный сон вспять, не дать ему распространиться ещё больше. Я знаю это с того самого дня. До сих пор мне недоставало мужества, но сейчас я готов.


За стенами моей квартиры царит полная тишина, и, когда я выйду на пустырь, ни одно окно соседних домов не осветит мне путь. Заброшенная и разграбленная школа, поваленные заборы, пустые остовы домов, покинутые строения сопровождали меня на пути сюда от автовокзала. Так много лет минуло с тех пор, как я спасся бегством. Наполовину опустевший, пришедший в упадок посёлок с разбитыми дорогами, разбитыми витринами магазинов, погасшим освещением и странным запахом в застывшем воздухе. Медленно распространяющаяся язва, где отравлено само время, а тлен оседает на губах при каждом вдохе. Граница была нарушена. Здесь ещё живут люди, конечно живут... Всегда есть те, кому некуда уезжать. Те, кто не может позволить себе бросить всё и отправиться туда, где хотя бы поют по утрам птицы, не так удушлив воздух, а сны не столь мучительны и тревожны. Какими экономическими причинами объясняют они себе происходящее? Или они слишком раздавлены соседством, на которое я однажды их обрёк, чтобы задаваться вопросами? Как бы то ни было, я нахожусь в эпицентре, вокруг нет никого, и, когда последний луч солнца скользнет по пыльным окнам девятых этажей, похоронным набатом прогремит распахнувшаяся дверь того, что некогда было обычной голубятней среди заросшего пустыря.


Тогда я поставлю точку, положу сверху свои старые тетради и выйду во двор. Пройду сквозь траву, подымусь по пяти ступеням и войду в свой личный храм безумия, тем самым завершая круг. Этим я надеюсь восстановить нарушенную мембрану, вернуть нормальный ход вещей, если ещё не слишком поздно. Это всё, что я могу.


В ту ночь, много лет назад, следуя минутному отчаянному порыву, будучи молод, пьян и храбр до изумления, я распахнул эту дверь. И дверь поддалась. Закрыв рукавом лицо от ударившей в нос вони, той самой вони птичьего помёта, я шагнул вперёд... и был вознаграждён пониманием. Природа этого места оказалась до обидного проста и очевидна: безмысленная алчная дыра, не больше и не меньше того. Поющий колодец, которого не могло, не должно было быть, распахнулся у меня под ногами, прямо в стальном полу проклятой голубятни, такой бесконечно жуткий, но притом и манящий, с уходящей вглубь цепочкой скоб. Так воспринимал это мой измученный мозг, ведь надо же было хоть как-то воспринимать увиденное. Не было никогда никакого Буки, выходящего ночами на охоту. Все эти несчастные шли сами, стоило только позвать тем древним языком, что был понятен, вероятно, ещё рептилиям. Что есть реальность — всего лишь способ восприятия. Что есть наш разум, как не хрупкая ладья на штормовых волнах всемогущего и слепого океана? А сам мир — набор условностей, которые мы, люди, негласно договорились разделять. Но иногда этот баланс нарушается... На поверхности появляется воронка, по мере насыщения и роста захватывающая всё новые и новые души. И люди шли. Бросали свои дела и заботы, поднимались по ступеням, а затем спускались, растворяясь, во впервые открывшуюся им пропасть; не в силах противостоять, перехватывая скобу за скобой, вступая в самые потаённые свои кошмары, пока их беспомощный разум вопил, бился и трепетал, запертый в дальнем углу мозга, обречённый стать свидетелем всему, чего человечество когда-либо боялось. Та же судьба, но во сто крат худшая, ждёт и меня.


Дверь открыта. Мне пора взглянуть в лицо бездне. Прощайте.

Показать полностью
44

Мой плот

Мой плот Текст, Длиннопост, Крипипаста 1, Крипота, Безумие, Плот, Фуга

Я приехал в бабушкин дом ближе к концу августа. Добирался поездом, автобусом и остаток пути — на попутках. Довелось даже проехаться на тракторе. Сельский люд оказался достаточно дружелюбен. Последние километры шагал, сшибая насквозь промокшими кроссовками росу с высокой травы. Доставали тяжелый рюкзак и ноющая поясница. Ходок из меня не очень. До сих пор я вообще не ходил в походы.

Просека вела к лежащему где-то впереди крохотному поселку с нейтральным среднерусским именем. Поречье, Заречье? Как-то так, точно уже не помню. Немного странно, потому что как раз рек в округе я на карте не видел — только кляксу большого озера неправильной формы. Приезжавшие на озеро туристы и рыбаки не забирались так далеко, что позитивно сказывалось на количестве мусора. Последняя раздавленная пивная банка попалась мне на глаза еще вчера. Случайный и пыльный призрак оставленной позади цивилизации. Тогда же я обратил внимание, что еловые леса кажутся значительно темнее лиственных. На рассвете непроницаемые тени сгущались в зарослях буквально в пяти шагах от кромки леса. На прямую как луч просеку не выходила ни одна тропа.


Вокруг стояла благословенная тишина. Именно за этим я и забрался в такую глушь. Когда бросаешь рюкзак и задерживаешь тяжелое дыхание, тишина смыкается вокруг как купол, образованный деревьями и безмолвным светлеющим небом. Немного зловеще. Сначала необычно для городского жителя, затем все же привыкаешь. В лесу сломается ветка, пропищит какая-то птица. Понимаешь: ты не оглох, просто ты здесь на километры во все стороны один. И несложно представить, что ты вообще один, один на всей земле. Напялив убивавший меня рюкзак, я побрел вперед, стараясь держаться линии телеграфных столбов, уходящих в редеющий утренний туман.


***


Дом оказался на месте. Я немного опасался, что он мог сгореть за три года, прошедших с похорон бабушки. Никто не приглядывал за ним, да некого было и попросить. В отдалении над деревьями я видел еще несколько поросших мхом шиферных крыш, но круглый год здесь не жил никто. Может, пара семей приезжала на месяц в отгорающий уже сезон. Если так, следов после себя они не оставили. Идущий вдоль берега проселок зарос травой.


Ключа у меня не было, но он быстро нашелся под одной из ступенек крыльца. Пощелкав тумблерами, я убедился в наличии электричества. Большая удача, не зря тащил с собой старенький ноутбук. Газовый баллон в кухне-пристройке оказался полон примерно наполовину, а вот дрова под навесом, как и сам дом, основательно отсырели, превратившись в труху. Поленницу облюбовали мокрицы и длинноногие пауки. Сказывалась близость озера: дальний конец участка полого опускался прямо в заросли камышей, среди которых затерялся маленький покосившийся причал. С дровами я ничего поделать не мог, а вот сам дом предстояло основательно проветрить и протопить.


Я начал располагаться в своем новом доме


***


Несколько недель я живу на этом отшибе. Быть может, месяц. Следить за ходом времени нет никакого желания, но ночи становятся холоднее, а листья деревьев начали желтеть. Вчера утром заметил на траве иней. Днем работаю по дому, читаю или пересматриваю старые фильмы. Вечера провожу на причале, притворяясь, будто ловлю рыбу найденной на чердаке удочкой. Слушая плеск холодной воды. По ночам, лежа на вечно слегка влажной перине, прислушиваюсь к ветру и шуму близкого леса. Здесь не очень богатый звуковой фон. Как я уже говорил, здесь очень тихо.


Первое время я ходил на разведку: проверил остальные дома (пусты или вовсе заколочены), деревянную церквушку (вот-вот обрушится, возможно, этой зимой). Карта, должно быть, осталась в одной из машин, которая подбрасывала меня еще на трассе, но я смутно помню, что километрах в десяти по берегу должна быть какая-то деревня. Добраться до нее по проселку не получилось: он почему-то свернул от воды в лес, а там довольно быстро сошел на нет, и я остался стоять на топком чавкающем при ходьбе мху посреди молодого ельника. Раза два направлялся по берегу пешком, но выбивался из сил, форсируя непролазные заросли и настоящие горы валежника, еще до того, как видел или слышал хоть какие-то признаки присутствия людей. В одном из сараев обнаружился ржавый велосипед, и я все обещал себе починить его, но руки так и не дошли. Днище единственной найденной лодки прогнило настолько, что пробивалось тычком ноги. С тем же успехом я могу находиться на необитаемой планете, и, в целом, меня это устраивает.


В моем доме нашелся запас крупы и макарон, даже консервы с каким-то мясом. Этикеток давно нет, но вполне съедобно, а я не очень привередлив. Выкинув совершенно отсыревшее и испорченное, я пополнил привезенные с собой запасы. А еще, не слишком-то терзаясь угрызениями совести, совершил набег на дома соседей. Не знаю, сколько времени мне предстоит находиться здесь. На всякий случай я наколол большую поленицу дров, ворочая тяжеленным ржавым колуном. Лучше и жарче всего горит молодая сосна, а на растопку есть кипы старых газет с чердака. Да, мне нравится здесь, и я практически не вспоминаю о своей «городской» жизни, надуманность старых проблем очевидна с моего берега, окруженного полукружьем древнего леса, отгородившего меня от мира еще надежнее ледяных вод озера. Вместе с безмолвием и покоем, с ежевечерними туманами, укрывающими едва видимый противоположный берег, на меня опустилась странная апатия. Вся атмосфера этого места и сам его воздух погружают меня в бездумный тихий катарсис. Глубокий и темный, как омут под досками полюбившегося мне причала.


***


Около недели назад отключилось электричество, так что я и не думал, что буду продолжать вести свои заметки, в которых, к тому же, нет никакого особенного смысла. Но в моем краю добровольного отшельничества кое-что изменилось.


Три дня назад, когда сумерки уже превратили лес за моей спиной в непроницаемый взглядом черный бастион, я, по сложившейся привычке, сидел на краю причала, выдающегося из полосы камышей. Каждый вечер над поверхностью воды, напоминающей жидкий чугун, собирается туман, будто поднимаясь прямо из нее, становясь все гуще по мере восхода луны. Он образует вторую стену, и я оказываюсь отрезанным со всех сторон, как бы в центре кольца. Или на дне колодца. В такие моменты накатывает спокойная уверенность, что никакого мира за пределами этого кольца вовсе не существует, а есть только лишь мое личное пространство, остров абсолютного уединения, поровну поделенный между землей и водой. Созданный специально для меня Лимб.


Три дня назад я впервые увидел в тумане мерцающий красный огонек.


Был ли он далеко или близко? В воде, или на том берегу? Невозможно сказать. Да и берег ли напротив меня — это запросто может быть остров. Очертания озера, виденные на карте, уже стерлись из памяти, но если бы там было какое-то жилье, я видел бы огни каждую ночь. Насколько можно судить, источник света располагался не слишком высоко от земли, так что я подумал о свечении болотного газа. Слышал где-то, что такое бывает, и по сельским поверьям это души захороненных в лесу детей стремятся завлечь путников в болото. Однако огонек загорелся и на следующую ночь. И на следующую. Неподвижный, бесшумно мерцающий красный глаз, всегда в одном и том же месте. Пристально всматриваясь в него, я неизбежно зарабатывал давление в висках, переходящее в мигрень.


Очень странное явление. Я хотел бы исследовать его, но мне не на чем к нему подобраться, в моем распоряжении нет никакого плавсредства. К тому же днем огонек невидим, а у меня нет при себе компаса, чтобы засечь направление. Я же говорил, путешественник из меня никакой. И это значит, что плыть к свету пришлось бы ночью через туман. Что ж, продолжу наблюдать. Не так чтобы у меня здесь было много занятий.


Что-то я разогнался. Нужно беречь заряд аккумулятора.


***


Прошло семь дней. Огонек на месте. Черт, он просто сводит меня с ума, день за днем. Бесформенные темные тени поднимаются из глубин разума и застилают зрение, если смотрю на него слишком долго. Остальное окружающее пространство начинает раскачиваясь плавать вокруг рубиновой точки, провоцируя тошноту. Но не смотреть не выходит, взгляд возвращается к ней снова и снова. Далекий, но яркий свет, и едва подсвеченный им туман как багровый ореол.


***


Решено. Я построю плот. Я попросту должен выяснить, что это такое. Может, просто принесло течением буек со встроенным аккумулятором — такие бывают? Не важно, меня устроит любой ответ. Туман, конечно, скрадывает расстояния, но, думаю, источник света находится недалеко. Вкопаю на берегу три высоких столба и буду вычислять направление по ним, на глаз. Всего-то требуются столбы в углах равнобедренного треугольника, чье основание перпендикулярно нужному направлению, чтобы взять огонек «на мушку».


***


Ну что же, надо признать: я не умею строить плоты. Уверен, гугл помог бы с инструкциями, но — разумеется — здесь не ловит сотовая сеть.


Первый мой плот перевернулся вместе со мной. По счастью, у самого берега. Вода действительно так холодна, что, случись это среди озера, я мог бы утонуть. Мышцы ног свело судорогой мгновенно. Второй плот был больше и оказался чуть более удачной конструкцией. Я отплыл не более чем на десяток метров от берега: взмахи тяжелым самодельным веслом преимущественно крутили плот вокруг оси. Кто бы мог подумать, что настанет день, когда я буду жалеть об отсутствии вокруг куч мусора. Мне бы очень пригодились пластиковые бутылки.


Ладно, кажется, я понял основные принципы. Инструменты есть и гвоздей хватает. Мне предстоит тяжелая работа.


***


Огонек словно издевается надо мной. Он стал моим идефиксом. Что-то вынуждает меня стремиться к нему, как мотылька на свет. Выталкивает в его направлении из моего уютного обжитого мирка — участка берега с домом, колодцем и парой сараев. Я забросил начатый было ремонт протекающей крыши и не хожу за дровами. Дело уже даже не в любопытстве. Мне нужно плыть к нему.


Плот еще не готов


***


Я думал, что ошибаюсь, но нет: каждый день туман над озером встает все выше, и все ближе подбирается ко мне, к берегу. На улице уже холодно, а по ночам — откровенный мороз. Ну, я всю жизнь прожил в городе и не знаю много о том, как положено себя вести туману. По крайней мере огонек не стал более тусклым.


***


Я готов. Плот закончен. 12 бревен, нормальные весла и уключины под них. Устойчиво стоит на воде, мой вес выдерживает спокойно. Все руки покрыты волдырями от рукояток ржавой двуручной пилы, а уж как я спускал его на воду… Спина еще припомнит мне это. Но оно того стоило.


На берегу я вкопал три высокие палки, как и собирался. Сегодня уже темнеет. Еще раз сверю с положением огонька этот импровизированный компас. А завтра днем отправляюсь в свою великую экспедицию.


***


Черт, черт, черт. Я не нашел нихрена! Я не сбился с курса, может, мой метод навигации слишком наивен? Уж извините, я никогда не состоял в кружке юных скаутов. По крайней мере мой плот показал себя хорошо.


Вернувшись, я пинал столбы, пока не повалил их. Не знаю, что тут творится, но я греб, пока мой берег не стал полоской на горизонте. Волдыри на ладонях лопнули, руки болят невыносимо — мышцы и спина тоже. Кажется, спину я все-таки повредил. Без толку, я едва приблизился к противоположному берегу, и да, это остров или полуостров, причем полностью заросший сухим шепчущим на ветру камышом и какими-то уродливыми, отвратными кривыми корягами. Похоже, суши там нет, только большая скользкая болотная кочка. Согласно курсу, я должен был его миновать, но за ним только вода и ничего кроме воды! Я смотрел и смотрел, пока голова не начала раскалываться вновь. Временами казалось, что вижу что-то — но то был обман зрения и остатки тумана над водой. Как проклятое озеро может быть таким большим? Отдал бы половину оставшихся у меня припасов за бинокль… Нужно чем-то забинтовать руки.


***


Ладно. Не проблема. Тогда я просто поплыву ночью. Почти уверен, что потерял направление, оставшись на воде без толковых ориентиров. Сяду на свой крепкий плот, поплыву ночью, плевать на туман, все равно он уже подобрался вплотную к берегу. Разведу на участке большой костер, чтобы найти обратный путь. Если не сумею доплыть, брошу в точке разворота буек. Сделал его из веревки с грузилом и крашеной бутылки из под воды, пара которых была у меня с собой. Все будет нормально. Я справлюсь.


Я доплыву.


=======


Что ж, привет. Странно, страшно было читать написанное выше. Я крайне смутно помню те два месяца, которые провел у черта на куличках. Воспоминания, отчасти вернувшиеся во время терапии, похожи на затянувшийся сон. Я помню, как сидел на полу у печки с ноутбуком и нажимал на клавиши, да. И в то же время знаю, что это писал другой человек. Ха, да тот парень даже не курил.


Прежде чем я все объясню, хочу закончить историю, чтобы она не выглядела такой рваной. Закончу, как я ее помню. Как сон, в котором вплотную подошел ко границе, за которой бездна. Ноутбук мне вернули, когда выписали из стационара, но я не хочу больше к нему прикасаться, так что допишу этот текст с планшета.


Итак, я сказал, что справлюсь, что доплыву. И я доплыл.


***


Я доплыл, и это было самое страшное путешествие в моей жизни. В чьей угодно жизни. Уже после двух взмахов весел туман закрыл меня с головой. Тяжелый влажный плащ, брошенный на спину. Передо мной сквозь молочный занавес полыхал, удаляясь, сложенный моими руками огромный костер. Позади — я то и дело оглядывался — бесстрастно мерцала красная точка, которой я стал одержим. Остальное тонуло в темноте. Вскоре я уже не мог различить концов весел, они плескали воду за бортом, оставаясь невидимыми.


Я греб, пока не выдохся, снял куртку, греб еще. Усилившийся ветер сушил пот, но не разгонял туман. Напротив, тот становился все гуще. В какой-то момент застилающая глаза дымка не дала мне увидеть собственных ног. Где-то далеко трепыхался крошечный язычок огня. Я испугался, что костер затухает — но нет, виной всему окружившая меня белесая мгла. Подняв голову, я больше не видел неба или даже луны. Виски сдавила ставшая привычной в последние дни боль. В мозгу предельно натянулась стальная нить, продетая сквозь кости черепа.


Я продолжал слепо грести. Красный свет не приблизился ни на метр, не стал ярче… Но в то же время я чувствовал, что каким-то образом — стал. Мигрень разрывала голову на части, без толку шарящие по сторонам глаза выкатились из орбит. Отчаянно вцепившись саднящими руками в весла, я не мог понять, двигаюсь ли вообще, или застыл на одном месте, завязнув в сгустившемся молочном мраке. В темноте раздался горестный детский плач. Неуместность этого звука превратила мой пот в ледяную испарину. Костра больше не было видно. Полностью дезориентированный, я помнил только, что должен продолжать плыть во что бы то ни стало. Слышал шепот камыша под ветром, но никакого камыша там не было. Шепот со всех сторон выговаривал чье-то имя, и имя, как я вдруг понял, было моим. Шепот обвинял в чем-то страшном. Нить в голове все натягивалась, звеня от напряжения. Справа появилась тень — торчащая из воды кривая коряга, больше похожая на чуть притопленный обгоревший скелет. Она быстро пропала из виду, и стало ясно, что я все же двигаюсь, и двигаюсь быстро. Облегчения это не принесло — на меня обрушилось знание, что я приближаюсь к чему-то ужасному, что жаждало прорваться наружу, и этот поджидающий меня посреди безликого нигде ужас символизирует красный свет, к которому я так стремился. Свет окрасил туман в багровый, я плыл теперь в облаках взвешенной в воздухе крови, и капли с тем самым привкусом оседали на лице и губах. К невыносимой головной боли добавилась тошнота. Я не хотел этого, отчаянно не хотел, часть рассудка бунтовала против происходящего, молила вернуться домой, на одинокий берег, в царившую там тишину, где затихнут шепчущие голоса, говорящие отвратительную правду. Но выбор был мне дан, и я каким-то образом понимал это, между встречей с кошмаром лицом к лицу и полным безумием.


Плот легко зацепил что-то, плавающее в воде. Склонившись над черной поверхностью, я увидел, как мимо проплыла одетая в грязное платье кукла. Закрытые глаза распахнулись, неподвижный рот прошептал слова обвинения и проклятья, вплетающиеся в общий хор. Детский плач в ночи не утихал. Плот развернуло в воде, теперь немигающий глаз смотрел прямо на меня. Что-то еще задело борт и быстро скрылось позади, проплыв мимо — игрушечная детская коляска с беспомощно и трогательно задранными вверх колесиками. Я плыл в пылающем мареве среди миллионов покачивающихся на воде вещей — детских игрушек, косметики, фотоальбомов, книг. Правое весло задело оплавленный детский манежик. На левом повисла мокрой тряпкой до боли знакомая синяя женская ночнушка. Не в силах больше этого выносить, я отбросил весла, зажал ладонями уши, отсекая ставший громоподобным шепот, и что было сил закричал. В тот момент я хотел только одного — умереть. Умереть самому.


Плот ткнулся в невидимый берег и остановился. Натянутая в голове струна лопнула со звуком, который мне не забыть никогда. Мутными от слез глазами я наблюдал, как туман отступает, расходится в стороны, открывая один за другим огни: обычные, а не красные, множество огней стоящего на крутом берегу поселка, окна и фонари, подсвеченный биллборд, фары проехавшего по дороге над пляжем такси. Вернулись нормальные звуки, шепот стих. Над берегом стояла красно-белая мачта с антеннами и ретрансляторами сотовой связи. На ее вершине ровным светом горела красная лампа. В панике я обернулся и увидел в каком-то жалком километре свой дом и костер на берегу. Никаких признаков тумана.


Здесь память вернулась ко мне, ударив в череп, как в похоронный набат, и я свалился в воду, теряя сознание, временно возвращаясь в блаженное небытие.


***


Ну вот. Готово. Я записал это. Было больно, но врач верно сказала, что мне теперь следует готовиться к долгой, долгой боли. Главное — безжалостно давить мысли о своей вине, гнать их от себя что есть мочи. Если бы это было так просто.


На том самом пляже меня вскоре и нашла компания загулявшей молодежи, помешав захлебнуться на двадцатисантиметровой глубине. Я пока не решил, стоит их благодарить за это, или же проклинать.


Меня лечили от подхваченного воспаления легких и травмы спины, полученной во время постройки плота, но главная часть работы досталась специалистам по мозгам. Мой случай показался психиатру любопытным, хотя и нес в себе классические симптомы диссоциативной фуги. Побег от реальности, побег от себя. Амнезия как защитная реакция. Одна моя бабушка десять лет как покойница, вторая спокойно живет во Владимире. Я поехал куда-то наугад. Вломился в чужой дом. Жил там, бредил наяву, воображал себя кем-то другим, писал эти чертовы заметки. Жестокий выход из фуги в виде острого галлюцинаторного психоза я и пережил на том проклятом плоту.


Не знаю, что еще написать. Я очень скучаю по своей жене и дочке. Мне не стоило так гнать, не стоило брать их вообще с собой, не стоило позволять малышке отстегивать ремень. Перечитываю заметки, написанные тем, другим, из его маленького локального лимба, отделенного от мира, отделенного от памяти. Это был человек гораздо более счастливый, чем нынешний я.


Врачам я улыбался. Принес коньяка и конфет, потому что вроде бы положено приносить коньяк и конфеты. Горячо всех благодарил. Они не виноваты, что не смогли меня переубедить. Виноват я один. На столике в прихожей лежит билет на поезд.


Я пока ничего не решил. Возможно, я просто съезжу туда ненадолго. Очень хочется вновь услышать тишину, окунуться в забытье. Постараться хотя бы минуту не слышать испуганных Катиных криков, плача дочери и визга шин. Ну а если не выйдет, что ж, я помню, под маленьким покосившимся причалом был глубокий и спокойный омут.

Показать полностью
605

Шепчущие голоса

Привет. Я прочел историю про телефон доверия (http://4stor.ru/histori-for-life/18372-telefon-doveriya.html), и, так как я и сам много лет проработал сначала в одной такой службе, а затем в другой, уже на специализированной линии детской психологической помощи, в голове сразу всплыло несколько случаев, имевших место за время моего волонтерства. Сперва краткая предыстория.


Автор того рассказа описал все в целом верно. Я называю свой опыт волонтерством, потому что так оно по сути и было. Психологом на телефоне я зарабатывал в месяц столько, сколько можно просадить за два похода в кафе. У меня был и остается основной источник дохода, поэтому на телефоне я сидел с начала нулевых только из желания приносить людям пользу. Мой стаж — около семи лет, после чего я позорно сбежал и больше к телефонам доверия никакого отношения не имею и иметь не желаю. Более того, приобрел стойкое отвращение к телефонным разговорам в принципе, как это бывает у некоторых социофобов. Эта работа выматывает, очень. Иногда даже сильнее, чем обычная психологическая консультация. Если вы склонны идеализировать людей хотя бы немного — лучше не пытайтесь послужить обществу таким образом, потому что очень многие свои взгляды придется радикально пересмотреть. Я знал людей, которые в результате столкновения с темной стороной жизни, вещающей им из динамика трубки на разные голоса, со временем опускались едва ли не до мизантропии. Я их не виню, и вам тоже не следует. Но сам я сбежал не поэтому: хотя я слышал достаточно дерьма и раньше, после перевода на «детскую» линию я просто сорвался. Ниже я коротко расскажу о нескольких звонках, без хронологии, в том порядке, в котором вспоминаю. Они приходили в разное время суток, не обязательно ночью. Они составляют крошечное количество от всех, простых и сложных, но понятных человеческих драм, что мне довелось услышать. Но они были, и они будут. И прямо сейчас, наверное, какой-нибудь волонтер, поджимая пальцы ног и со вспотевшим лбом, позабыв зафиксировать в программе тему входящего звонка, слушает негромкий шепот в наушниках. Возможно, прочитав это, вы меня поймете.



Моей жене плохо


Начав работать консультантом, я узнал несколько несложных правил. О себе ничего сообщать нельзя. Ты начинаешь разговор с человеком, дозвонившимся на телефон доверия, с того, что обманываешь его, представляясь фальшивым именем. Ты работаешь один — нет огромного колл-центра, есть маленькая душная комната без окон (надо признать, в дальнейшем условия улучшались). Кушетка для сна, стол с облупившимся лаком перед тобой, на столе телефон, китайский электронный будильник и журнал для фиксации звонков. Звонят все. Проблемы разные. В тот вечер позвонил, судя по голосу, глубокий старик.


Тогда я еще был студентом старших курсов, но диагностировать очевидную деменцию было несложно. Мужчина назвался Олегом Геннадьевичем и сообщил, что его супруге стало плохо, а сам он прикован к инвалидному креслу и ничего не может поделать. Глубоко интеллигентная манера речи, словно у старого профессора филологии. И полнейшая дезориентация. Исходя из услышанного, я понял, что жена старика умерла, а сам себя он обслуживать, по всем признакам, не может. Я не смог узнать у него адрес, Олег Геннадьевич отвлекся на что-то в квартире и положил трубку.


Конфиденциальность — важный аспект нашей работы, но в случаях вроде этого мы вправе обратиться в органы. Был шанс, что через коммутатор милиции удастся отследить звонок. Мы написали заявление, и я сходил в отдел для дачи показаний. К сожалению, поиски слишком затянулись. А Олег Геннадьевич позвонил на следующий день. И на следующий. Растерянный старик повторял, что его супруге плохо, в квартире стоит неприятный запах (пенял на газ) и предельно вежливо, но все более слабеющим голосом, просил нас «принять меры». От бессилия мне хотелось плакать. Он охотно вдавался в воспоминания о юности и расспрашивал меня о моей девушке. Дядя и в самом деле оказался бывшим профессором, очень приятным человеком. Но разум его был серьезно поврежден, и мы не смогли добиться от него точного адреса. Через несколько дней звонки прекратились. А потом звонившего нашли.


Нашла не милиция, а соцработница, посещавшая эту престарелую чету раз в неделю. Окончание истории мне известно со слов фельдшера, вместе с которым нас вызвали, чтобы еще раз зафиксировать показания. Женщина лежала на кухне, прижавшись лицом к батарее центрального отопления. Топили в ту зиму сурово, так что... Вдобавок, в тепле она быстро начала разлагаться.

Мужчину обнаружили в прихожей на полу. Ослабнув, он выпал из кресла-каталки и лежал на линолеуме, сжимая в руке трубку дискового телефона, из которой продолжали доноситься короткие гудки.


Через сутки я вышел в ночную смену, и где-то ближе к утру, в очередной раз подняв к уху трубку, я услышал до боли знакомое: «Молодой человек, извините, что беспокою в столь неурочный час, но дело в том, что моей супруге стало плохо...» 

Я так сильно прижал трубку, что на мочке остался синяк. Не отдавая себе отчета, я протянул дрожащую руку к телефону и опустил рычаг, впервые нарушив одно из главных правил — не завершать разговор, пока этого не сделает клиент.


Через пару минут, когда мне уже удалось несколько взять себя в руки, в комнату заглянул дежуривший со мной супервайзер. Я солгал, что кто-то ошибся номером. И не стал вносить пометку в журнал.



Непослушная дочь


Сквозь помехи на линии донеслись рыдания, и молодой женский голос, срываясь, сказал: «Помогите, моя мама меня убивает».


Проклиная плохую связь, я старался успокоить девушку и получить больше информации. Девушка (или, вернее, девочка-подросток) забеременела от некоего Никиты. Когда она звонила на кризисную линию раньше, кто-то из консультантов натолкнул ее на мысль откровенно поговорить об этом с матерью. Чего мы не знали, так это что мать — сильно пьющая и не вполне здоровая психически женщина. Услышав такие новости, она, будучи в подпитии, сходила на кухню за ножом и нанесла несколько колотых ран в живот своей дочери, порезав также и руки, которыми та пыталась себя защитить. После чего затащила истекающую кровью дочь в ванную комнату и заперла ее снаружи, а затем вернулась к бутылке, вероятно, дожидаясь выкидыша.


Находившаяся в глубоком шоке девушка сумела продиктовать адрес, мой коллега вызвал по нему милицию, скорую и МЧС. Я же остался говорить с ней, но очень скоро связь стала совсем плохой, из динамика раздавался только белый шум, и линия прервалась.


Сотрудник полиции, участвовавший в «штурме», рассказал в курилке у отделения следующее: МЧСники легко выбили хлипкую дверь и удерживали мать («натуральная фурия, сука»), пока медики и милиция извлекали бессознательную школьницу из ванной, сплошь покрытой кровью и отпечатками рук. Выкидыш, на который надеялась мамочка, все же произошел. Саму девушку удалось спасти. Я видел ее один раз, когда, испытывая смутную вину, пришел к ней в палату с цветами. Совсем ребенок, она спала или была без сознания. Мы не даем прямых советов людям, но именно после общения со специалистом она решила рассказать алкоголичке-матери о своей беременности. Больше я никогда ее не видел и не слышал.


Такая кровавая бытовуха случается не каждую неделю, но немногим реже. А к этому случаю я вновь и вновь возвращался в мыслях: шел 2001 год, мобильные телефоны только начали у нас появляться, и, конечно, в этой бедной семье мобильника не имелось. В ванной, где в истерике и рыданиях билась девочка, умоляя маму не убивать ее, не было никакого телефона.



Кто стучится в дверь


Была тихая ночная смена, большую часть которой я провел за чтением очередной выданной супервайзером методички. Входящий звонок, надеваю наушники и представляюсь. На проводе нервничающая, на грани истерики, женщина средних лет, рассказывает, что соседи ведут себя странно, а она в доме одна и боится. Около трех часов ночи ее разбудил дверной звонок. Заглянула в глазок — ничего не видно, то есть не только лампочка не горит, но и через окошко на площадке никакого света нет, чернота, как если бы глазок залепили жвачкой. За дверью соседка, просит отсыпать немного сахару. Какой сахар в три часа ночи? Обычный, сахар-песок, для компота. Открой дверь.


Звонящая подумала немного и дверь открывать справедливо отказалась. Давай, мол, завтра. А соседка не отстает: открой да открой, шумела за дверью минут десять. Клиентка накинула цепочку и пригрозила полицией. На какое-то время все затихло. А затем по двери заколотили что было силы. Мужской голос орет: «Вы нас заливаете, немедленно откройте!» Клиентка позвонила в полицию, где какой-то сонный дежурный сообщил ей, что все наряды на выезде, но он свяжется по рации и к ней подъедут, ждите. Тем временем сосед снизу оставил свои попытки проникнуть в квартиру. Прошло не более пяти минут, как дверной звонок зазвенел вновь. Официальный голос представился сотрудником полиции, сказал, что им поступил вызов. Пять минут, все на выезде! К трезвонящему и угрожающему последствиями в случае недопуска наряда в помещение «сотруднику полиции» добавились голоса соседей. На вопросы не отвечают, осаждают дверь. Клиентка закрылась в комнате и нашла телефон кризисного центра, оставшийся после смерти мужа, так как не знала, куда еще звонить.


Я попросил вынести телефон в прихожую, подозревая у звонящей делирий, хотя та и выглядела полностью ориентированной, только очень напуганной.


Я услышал грохочущие по железной двери удары и многоголосый хор людей, кричащих на разные лады так, что практически невозможно уже было что-то разобрать. Пока я в некотором шоке слушал это, мне показалось, что к какофонии добавляются все новые и новые голоса, женские и мужские, как если бы все пространство за дверью было заполнено толпой гневных людей. Клиентка начала плакать в трубку и читать Отче наш. Стараясь перекричать хор, я начал спрашивать адрес, снова и снова, но женщина продолжала только плакать и молиться, а на фоне вопили свои истории люди: про сахар-песок, про потоп, коммунальные службы, посылку, полицию... В какой-то момент я, не веря, различил среди шума свой собственный голос, кричащий что-то об обращении в службу социально-психологической помощи и настаивающий на личной беседе. Что-то с другой стороны порога моим голосом обещало помочь и во всем разобраться.


Я успел прокричать в гарнитуру, чтобы женщина ни в коем случае не открывала дверь. Шум в наушниках усилился, связь прервалась.



Братик


Когда я принял вызов, услышал голос заплаканного ребенка. Мальчик рассказал, что никак не может решить домашнее задание по математике, а уже скоро вернется домой папа-военный и сильно побьет, если уроки не будут выучены. Саша (имя изменено) оказался третьеклассником, так что мы довольно быстро справились с элементарными примерами, после чего я завел с ним диалог. Ребенок, обрадованный тем, что сегодня побоев не будет, достаточно быстро раскрылся. Мы обсудили все волнующие его темы: про школу, про друзей и секцию каратэ. Зашла речь даже про красивую и умную девочку из класса. Про родителей Саша говорил неохотно. Мы договорились, что теперь он будет звонить каждую неделю и вообще когда захочет. У ребенка был катастрофический дефицит внимания, в таких случаях часто достаточно просто пообщаться по душам с человеком, которому не безразличны твои мысли и проблемы.


Он дозванивался до меня еще трижды, и два раза (я посмотрел в журнале) разговаривал с нашими девчонками, тоже вполне продуктивно. Но я стал его любимцем, да и мне понравился смышленый парень. В семье я единственный ребенок, так что был совсем не против играть роль доброго старшего брата, главное тут не допустить слишком сильного переноса.


Собственно, это Саша спросил однажды: «Можно я буду считать тебя братом?» Настоящая его семья, как я уловил по косвенным признакам, состояла из парочки отвратительных мудаков.


Однажды вечером мы проговорили около сорока минут. И папа пришел. Саша уронил трубку и сразу начал реветь, «Братик Антон, помоги мне, братик Антон!» Рычащий мужской голос быстро приблизился: «Ты еще что за хуй? Ты о чем говорил с моим сыном, пидор?!» Я постарался объяснить ситуацию и снять ответственность с ребенка, безуспешно. Даже через телефон мне показалось, что я улавливаю перегар, исходивший из пасти этого животного.


— Я тебе бля покажу доверие, гаденыш, родителям он не доверяет, значит, а какому-то хую-педофилу доверяет!

— ПАПА НЕ НАДО АААААА

Короткие гудки.


Той ночью я не мог толком уснуть, что случалось все чаще и чаще. Ворочался, сбив в кучу подушки и простыню. Рано или поздно профессиональное выгорание приходит ко всем. В утренней темноте зазвонил телефон, и я, пребывая в болезненном полусне, постарался отключить будильник на ощупь. Это оказался не будильник, а звонок, и я вывел его на громкую связь. В тишине квартиры отчетливо раздались всхлипывания и дребезжащий от боли и обиды Сашин голос:

— Братик Антон, почему папа всегда такой сердитый?


Вскочив, я сбросил мобильник на пол. Быстро поднял. Во входящих не было никакого звонка. На телефон доверия Саша также больше никогда не звонил, объяснение чему нашлось спустя два месяца на сайте районного суда: непредумышленное убийство, колония общего режима.



Думаю, этого пока достаточно. От некоторых воспоминаний передергивает. Меня можно назвать ветераном телефонов доверия, но подобные истории вам сможет рассказать всякий, кто проработал на нем хотя бы год. Если захочет. Что вряд ли. Если желаете знать мое мнение, мир — достаточно дерьмовое место, куда более темное, чем может показаться на первый взгляд. Сейчас я работаю в службе поиска пропавших «Лиза Алерт», хотя уже и не так активно (а еще недолгое время занимался посещениями недееспособных граждан). Я координатор, и не принимаю обращения по телефону, этим занимаются другие ребята. Но странных и пугающих вещей хватает и здесь, поверьте. Кажется, скоро я окончательно брошу любую соцработу. Да, мне удается помочь некоторым, и это очень важно для меня. Но иногда цена слишком, чрезмерно высока для одного человека. И к черту благие намерения. Простите.

Показать полностью
-5

Поле забвения

У меня вошло в привычку приходить сюда каждый день. Мне скучно. Скучно даже испытывать скуку. Мне одиноко, и больно вспоминать время, когда я был не один. Так что я отсек себе память и просто прихожу каждый день, чтобы постоять на ветру. Всё равно из оставшихся для меня занятий это — чуть ли не самое осмысленное.


Должно быть, мне просто нравится пейзаж. Осеннее поле уходит вдаль до горизонта, где смыкается с бесцветным небом. Небо бесконечно обещает снег, но осень пока еще царствует над бескрайним ничто. А когда начнется зима, и из небес посыплется замерзший дождь, этого все равно некому будет заметить.


Мое поле равномерно, его плоскость не нарушена почти нигде, и сухие стебли сорной травы, которым оно заросло, качаются под ветром. Это похоже на волны. В моем поле нет ничего живого и ничего теплого. Даже когда сюда прихожу постоять я.


Мне нравится пейзаж. В нем что-то от другой планеты, он резонирует с пейзажем моей души. Чуть позади, в паре километров, уже начинается город, но сюда не доносится никаких звуков; и если встать, как это делаю я, спиной к городу и заброшенной промзоне, то можно на время представить себя одним из белых бетонных столбов: таким же независимым, стабильным, спокойным. Мой шарф развевается на ветру, но бетонным столбам неведом холод.


Не знаю, кто и зачем вкопал здесь эти столбы, или опоры, такие белые и неподвижные на серо-коричневом фоне качающихся сухих трав. Это еще одна загадка поля. Вокруг нет ничего: ни котлована, ни строительного мусора, ни давних признаков каких-то работ. Просто с дюжину или около того огромных колонн стоят посреди нигде, куда не ведет никакая дорога. Что тут собирались строить? Когда это было? В мэрии, куда я ходил с вопросом, ответили, что не знают, о чем я говорю. Странно смотрели. Решил уйти, чтобы не прослыть новым городским сумасшедшим. Мне никак не удавалось пересчитать их, эти колонны, пока в итоге я не оставил эту затею. В самом деле, что мне за разница. Нелепая привычка к точному знанию, оставшаяся от прошлой жизни. Знание о количестве и предназначении этих колонн, их высоте, их глубине, даже если растут они из центра Земли, не поможет и не помешает мне ходить к ним, вставать рядом или между, смотреть в плоское бесстрастное пространство. А другого мне и не нужно.


Поле небогато на подарки. Один раз я видел среди борщевика коровий череп. А чуть поодаль, я знаю, лежит ржавая погнутая борона, вросшая в землю. Ничего другого.


Несколько раз я начинал было идти туда, где у самого горизонта монотонность неба нарушает маленький земляной холмик. Раньше у меня была машина, и я видел похожие холмики-курганы вдоль дорог: с одной стороны там дверь. Что-то вроде входа в подземные коммуникации — всегда было интересно, что же там такое. Но также всегда находились дела поважнее, да и несолидно взрослому человеку останавливаться на обочине и шагать через пахоту, пачкая дорогие ботинки, только чтобы увидеть закрытую дверь, ведущую к какому-нибудь газовому вентилю. Тогда меня еще волновало состояние моих ботинок. И Настя бы точно не поняла.


Настя. Нельзя о ней. От мыслей о ней по моему новообретенному бетону непременно пойдут черные трещины, а ведь я только-только начал менять окружавшую меня сферу тоски на нечто иное. "Сфера тоски", как неожиданно поэтично. Но я было и впрямь начинал замечать, как попавшие в сферу моей тоски жители города барахтались, словно насекомые в меду, но быстро замирали, разделяя царящие в моем черепе апатию и заглушенную боль. Как если бы состояние моего ума было заразно. Как если бы я транслировал его.


Росла ли сфера? Думаю, да.


∗ ∗ ∗


Я начал со временем, проснувшись утром на скрипучей раскладушке, первым же делом заваривать термос несладкого чая и собираться к столбам. Стал позже уходить, теперь уже дождавшись заката, посмотрев, как сокращаются и вновь тянутся до горизонта тени: столбов и моя. Как ползут они синхронно, будто стрелки солнечных часов, завершая очередной цикл бездумной тишины. Я хотел бы уйти вслед за этими тенями. И что, скажите на милость, могло меня остановить?


На моих бессмысленных бдениях стали появляться другие. Первых я узнавал: кассирша, продавец из ларька с прессой, сосед сверху. Других — уже нет. Поднимаясь по утрам под скрип пружин, шагая по разбитой трассе и дальше, в полевые травы, я мимовольно захватывал с собой ежедневно пару-тройку новых людей. Они вставали поодаль, среди столбов, безмолвно. Их позы вторили моей, их мысли... я ничего не знаю про их мысли. У меня есть Настя, кто или что есть у них? У этого мальчика со школьным ранцем. У того красиво небритого и слишком легко одетого мужчины. В чем _их_ боль? Иногда я представлял нас как бы со стороны: десятки, сотни людей, неподвижно стоящие в поле, со взглядами, направленными далеко вперед и в то же время внутрь. Странная картина, но есть в ней строгая глубинная логика и гипнотическая красота. Все мы, так или иначе, скорбим о чем-то. И всем нам грезится покой.


Когда людей стало тысячи, когда от одного до другого стало подать рукой, мы прекратили на ночь расходиться по домам. И только новые и новые люди выходили на поле из зарослей мертовго кустарника: неловко обирая с одежды репьи и спотыкаясь, а затем — замирая. Ведомые неким общим зовом, стряхивая с себя город, добавляя теней, что перед закатом указывали на горизонт. На маленький земляной холмик с дверью.


∗ ∗ ∗


Я не заметил, как во время одного из закатов пошли поодиночке вперед, по ломкой от холода траве, первые люди. Увидел уже очередь, слегка петляющую, уходящую к низким небесам и вниз, через распахнутую в недра земли зеленую дверь. Белые колонны взирали со своей недостижимой высоты на бесконечную вереницу людей, подобные тысячелетним идолам, свидетелям многих исходов, и в их молчании мне мнилось понимание, и одобрение, и любовь.


Все больше и больше людей начинало движение, вливаясь в живой поток, не прерывая своего безмятежного транса. Каждый брел по полю вслед за собственной тенью и скрывался в дверном проеме, мрак за которым непроницаем взглядом, спускаясь куда-то по нескончаемым ступеням, добровольно, навстречу долгожданному покою и концу, каким бы он ни оказался. Оставляя позади обезлюдевший город-призрак.


Я нашел свое место в очереди. Напоследок оглянулся, чтобы посмотреть на никем и никогда не воздвигнутые над этим полем монолиты. Они были тут всегда, лишенные жестокости, готовые указать путь — путь вниз — страдающим людям, их мятущимся умам. Сегодня все мы исчезнем, храня на лицах спокойные полуулыбки. Но когда-нибудь (быть может, спустя века) очередное тоскующее создание войдет в их тень.


И обретет их бескорыстный дар: покой.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!