A.Norton

A.Norton

пикабушник
поставил 38 плюсов и 35 минусов
проголосовал за 0 редактирований
сообщества:
1358 рейтинг 98 подписчиков 52 комментария 50 постов 7 в "горячем"
9

Томас Лиготти. Лунная соната

Со значительным интересом и некоторым беспокойством слушал я, как низенький бледный мужчина по имени Трессор рассказывал о своем замечательном опыте — его мягкий голос едва ли нарушал тишину комнаты, освещенной лунным сиянием. Он, похоже, был из тех, к кому сон приходит нечасто. Такие люди обычно довольствуются тем, что выходят на улицы и ищут хоть какое-нибудь подходящее развлечение из числа тех, что может предложить наш город. Скоротать часы до рассвета можно и в ночном клубе, но истинному инсомниаку его однообразные увеселения быстро надоедают, да и какой ему прок от толпы, что отказывается от сна сознательно?

Тем не менее немногим бессонным, в число коих угодил и Трессор, наш город рад открыть свои тайны — те, что не предназначены для света дня. В отсутствие снов, что хранят равновесие привычного мира, человек ищет им любую фантастическую замену… и порой находит ее.

Да, существуют такие чары, что почти возмещают ушедший покой. Увидеть некую необычную фигуру, с изумительной ловкостью перескакивающую с одной крутой крыши на другую, — достойная плата за череду тягостных бессонных ночей.

Услышать зловещий шепот на одной из узких улиц и следовать за ним без возможности хоть как-то отгородиться от его неумолчной назойливости — превосходное лекарство для снятия симптомов болезненного бодрствования. И что с того, что все эти эпизоды никак не подтвердить, что с того, что в массе своей они так и остаются голословными, — разве не благая у них цель? Скольких обделенных сном наш город спас подобным образом от ножа, петли, передозировки таблетками? Однако, если и есть крупица правды в том, что, по моему мнению, произошло с Трессором, то он определенно столкнулся с чем-то из ряда вон выходящим.

Признаюсь, когда Трессор поведал мне свою историю, я счел ее полной преувеличений, этаким сверх меры приукрашенным рассказом об очередной прогулке во мраке. Кажется, в одну из своих пустых бессонных ночей он забрел в старые районы города, где ночная жизнь в той же степени отсутствует, в каковой она неизбывна в районах новых. Как я уже говорил ранее, Трессор был из тех, кто не чурался странностей города, — и потому он принялся вести более чем скромную слежку за человеком, что стоял у ступеней насквозь прогнившей старой постройки. Трессор отметил, что мужчина, похоже, торчит там без особой цели, спрятав руки в карманы шинели и взирая на прохожих с этаким библейским терпением. Здание, у которого он ошивался, было простеньким, приметным лишь окнами — так порой лица выделяются из толпы исключительно благодаря интересной паре глаз. Окна имели не вытянутую прямоугольную форму, как у большинства других домов на улице, а полукруглую, и каждое из них было разделено на несколько отдельных секторов-панелей. В свете луны они, казалось, блистали ярче положенного — возможно, виной тому был лишь контраст с окрестными домами: несколько чистых стекол на фоне множества грязных всяко привлечет к себе внимание. Иного объяснения лично я не нахожу.

В любом случае, когда Трессор решился пройти мимо здания, стоящий на ступенях мужчина подался вперед и сунул что-то прямо ему в руку. Обменявшись с незнакомцем недолгим взглядом, мучимый бессонницей Трессор опустил глаза к странной подачке. Это оказался лист бумаги, и ему пришлось встать под фонарный столб, чтобы разобрать тонкие, мелкие буквы. Выяснилось, что перед ним приглашение, отпечатанное на машинке на грубой, дешевой бумаге. Согласно листовке, в здании, которое он только что миновал, готовилась вечеринка — позже, той же ночью. Трессор оглянулся на мужчину, вручившего ему листовку, но того уже и след простыл. Это показалось ему очень странным — пусть тот и имел вид человека, пребывающего в непринужденно-спокойном настроении, человека, ничего и никого конкретно не ждущего, что-то явно привязывало того мужчину к месту, на коем он стоял. Его внезапное исчезновение, разумеется, смутило Трессора… но и зачаровало тоже.

Он еще раз изучил приглашение, бездумно потер его между большим и указательным пальцами.

Бумага имела очень странную текстуру — похожа на спрессованный лист смешанного с мылом пепла. Решив, однако, что долгих раздумий листовка не стоит, Трессор отшвырнул её в сторону и продолжил свою бессонную прогулку. Но, прежде чем приглашение коснулось тротуара, какая-то буквально появившаяся из воздуха рука быстренько метнулась к листку и присвоила себе. Оглянувшись через плечо, Трессор так и не понял, кто же это был.

Позже в ту ночь он вернулся в здание с сияющими полукружиями окон. Войдя через парадную дверь, не запертую и никем не охраняемую, он проследовал по тихим пустым коридорам.

Вдоль стен стояли светильники в виде тусклых светящихся сфер. Свернув за угол, Трессор внезапно столкнулся с черной пропастью, в которой, по мере того как его глаза привыкали к густому мраку, стала проступать освещенная лестница. После некоторого колебания он поднялся по ней — старые доски под его весом пели жалобную серенаду. Уже с первой ступеньки он различил тусклые огни где-то наверху — и, хоть у него и был шанс преспокойно развернуться и уйти, стал подниматься навстречу им. Однако, достигнув второго этажа, Трессор обнаружил, что тот ничем не отличается от первого… как и третий, как и все последующие. Поднявшись на самый верх, он прошелся по коридору и даже рискнул проверить несколько дверей.

Почти все комнаты за этими дверьми оказались темными и пустыми — лунный свет, сиявший через идеально вымытые окна, падал на голые, покрытые плесенью полы и стены без обоев. Готовый удалиться восвояси, Трессор вдруг заметил в конце коридора дверь со слабой желтой аурой, пробивавшейся из зазоров между ней и косяком.

Подойдя к этой двери, он обнаружил, что она приоткрыта, — и тихонько толкнул ее от себя.

В комнате Трессор увидел желтоватый светящийся шар, свисающий с потолка. Глянул на стены, потом на юркие тени, снующие по углам и вдоль лепнины, украшавшей пол. Кажется, в комнате давненько не убирались, заключил он. А потом его взгляд натолкнулся на нечто у дальней стены… и это нечто заставило его отпрянуть назад, в коридор. То, что он мельком увидел, напоминало четыре странные фигуры — самая высокая почти в его рост, самая низкая где-то по пояс. Оказавшись в коридоре, Трессор осознал, что образы стали даже четче, как бы отпечатавшись в сознании. Теперь он чувствовал себя почти уверенным в их истинной природе, хотя, должен признаться, из его описаний я так ничего и не понял, пока не прозвучало ключевое слово «футляры».

Вернувшись в комнату, Трессор встал перед закрытыми футлярами, которые, по всей вероятности, принадлежали квартету музыкантов. Футляры выглядели жутко древними и были связаны между собой какой-то ветошью. Трессор потрогал связки, присел, прошелся пальцами по запятнанным латунным защелкам кофра — и замер, увидев, что на стену прямо перед ним падают тени вошедших следом людей.

— Зачем ты пришел сюда? — спросил кто-то измученным и недовольным голосом.

— Увидел, что свет горит, — ответил Трессор, не оборачиваясь, все еще разглядывая на корточках футляр для скрипки.

Почему-то звук его собственного голоса, резонирующий в пустой комнате, обеспокоил его больше, чем голос гостя, хоть он и не понимал, почему так выходит. Он насчитал на стене четыре тени: три были высокими и отощалыми, четвертая — несколько меньше, но зато с огромной, уродливобесформенной головой.

— Встань, — приказал все тот же голос.

Трессор повиновался.

— Обернись.

Не торопясь, Трессор выполнил и эту просьбу.

Он с облегчением выдохнул, когда увидел, что перед ним — всего-навсего трое довольно обычных на вид мужчин и женщина с эксцентричной пышной прической. Среди мужчин затесался тот самый, вручивший Трессору приглашение на улице, но теперь он будто бы прибавил в росте.

— Вы дали мне листовку, — напомнил Трессор, как бы отсылая к их старому знакомству.

Голос его звучал все так же чужеродно, все так же странно в этой пустой комнате.

Мужчина обменялся взглядами со своими товарищами, как если бы считывал с их лиц какое-то тайное послание. Потом он сунул руку во внутренний карман пальто и извлек лист бумаги.

— Вы имеете в виду вот это? — спросил он у Трессора.

— Да, такую вот.

На лицах квартета как по команде расцвели теплые улыбки, и мужчина с улицы сказал:

— Ты немного ошибся. Поднимись этажом выше. Но не по главной лестнице. Есть еще одна, поменьше, в конце коридора. Придётся поднапрячься, чтоб углядеть ее. У тебя глаза-то хорошие?

— Ну… да.

— Такие же хорошие, как на вид? — спросил кто-то из мужчин.

— Если вы про мое зрение — то да, оно у меня хорошее.

— Угу, именно это мы и имеем в виду, — произнесла женщина.

Квартет расступился, давая дорогу Трессору, — по двое с каждой стороны прохода. Он направился к выходу из комнаты.

— Там, наверху, кое-кто уже собрался, — сказал мужчина с улицы, едва Трессор встал у самой двери. — Скоро и мы поднимемся — будем выступать!

— Дело говорит… так и есть… угу, — подтвердили его слова остальные, прошествовав к футлярам с инструментами и начав сосредоточенно колдовать над ними.

Что-то не так с их голосами, подумал Трессор.

Не с моим — с их.

Как он позже объяснил мне, голоса музыкантов, в отличие от его собственного, не производили эха. Озадаченный этой причудой звука, Трессор пошел искать означенную лестницу. Та, как ему на первый взгляд показалось, ввинчивалась во что-то наподобие темного вертикального колодца. Опираясь на косые перила, закрученные спиралью, он достиг самого верхнего уровня старого здания. Здесь коридоры были гораздо уже тех, что внизу, узкие проходы были освещены сферическими светильниками, свисавшими с кое-как приделанных крепежей и закутанными в шали из пыли. Дверей здесь тоже было поменьше — и каждая из них напоминала скорее узкий лаз в стене, который проще сыскать на ощупь, чем доверяясь глазам. Но зрение у Трессора взаправду отличалось отменной остротой — по крайней мере, если верить ему, — и вскоре он обнаружил вход в залу, где, как и уверяли его музыканты, уже собралась немногочисленная публика.

Могу себе вообразить, как же было нелегко Трессору сделать выбор — отдаться этому ночному приключению или вести себя осторожнее?

Отсутствие сна порождает порой чувство опасной вседозволенности, но Трессор в известной степени все еще был привержен дневному образу мышления и мог пойти на компромисс. Он не стал входить в комнату. Люди внутри, как он мог видеть, рассаживались по случайно расставленным стульям, и все, что можно было различить, — силуэты голов в лунном свете, изливавшемся сквозь девственно чистые стекла полукруглых окон.

Трессор же нашел себе прибежище в коридорной тени. Когда музыканты с инструментами наперевес поднялись и прошествовали в залитую луной залу, они не заметили его. Дверь затворилась за ними с еле слышным щелчком.

Несколько мгновений стояла тишина — столь абсолютная и чистая, что Трессору такой и не приходилось знать дотоле: тишина мира, лишенного жизни. Потом в тишине родился звук — но настолько незаметный, что Трессор не смог бы наверняка сказать, когда закончилась тишина абсолютная и началась тишина разбавленная. Звук стал музыкой — неспешной музыкой в мягком полумраке, приглушенной закрытой дверью. Тоненький голосок одной-единственной ноты наращивал на себя обилие обертонов, и несколькими тактами позднее вторая нота произвела тот же эффект. Так они и поплыли одна за одной, расцветая в слегка разобщенную, но все же гармонию. Предшествовавшая им тишина, казалось, не могла вместить их все разом — и мелодия расширялась, вспенивалась, обретала объем. Вскоре не осталось места для тишины — или, быть может, музыка и тишина запутались друг в друге, как цвета, слившиеся в белизну. И порочный круг бессонных ночей Трессора, каждая из которых служила зеркалом той, что была до нее, и той, что за ней следовала, наконец-то распался.



…Когда Трессор проснулся, свет тихого серого рассвета заполнил узкий коридор. Он лежал, подогнув колени, у шелушащейся стены. Вспоминая о событиях прошлой ночи, он поднялся на ноги и пошел к двери в залу, все еще закрытой. Он приложил ухо к грубой древесине, но не услышал никаких звуков с другой стороны. Память о дивной сонате ожила ненадолго, но быстро канула в небытие. Как и раньше, музыка звучала приглушенно, не в полную силу, но сейчас он был слишком напуган, чтобы войти в залу, где она играла. И все-таки он вошел.

Его поразило то, что зрители все еще сидели на своих местах. На подмостках стояли четыре табурета и четыре брошенных разномастных футляра.

Самих музыкантов нигде не было видно.

Зрители были одеты в белые балахоны с капюшонами, сотканные из тонкого материала и напоминающие плотно обернутые вокруг тел саваны. Никто не шумел, не двигался — возможно, они все еще пребывали в плену глубокого сна, оковы которого только что стряхнул с себя Трессор. Но что-то было в этом собрании, вид которого наполнял душу Трессора неизъяснимым страхом, странное — они вроде бы пребывали в совершенно беспомощном состоянии и при том довольствовались своей гипнотической эйфорией. Когда его глаза пообвыклись с сероватым полумраком залы, одежда на парализованной публике стала всё больше напоминать какие-то жесткие фиксирующие путы.

— Но это были не бинты и не марлевые халаты,— поделился со мной соображениями Трессор. — Это была паутина — толстые слои паутины. Я думал, она покрыла их с головой.

Но так Трессору казалось единственно из-за выбранной точки обзора. Ибо, шагая по дальнему краю страшной залы, полной мумий, и приближаясь к четырем пустым стульям в ее передней части, он увидел, что коконы не затрагивали лиц людей.

Выражения этих лиц были до ужаса схожи — можно бы было назвать их умиротворенными, сохрани они цельность. Но у публики, как с содроганием открыл мне Трессор, больше не было глаз — к сцене были обращены ряды кровоточащих лунок.

Пострадали все присутствующие… кроме одного.

В конце довольно-таки неряшливого ряда стульев в задней части залы один из зрителей шевельнулся. Когда Трессор медленно приблизился к этой фигуре, руководствуясь смутным желанием помочь хоть кому-нибудь, он заметил, что веки слушателя были закрыты. Не медля, Трессор стал рвать сковавшую жертву паутину, бормоча какую-то утешительную и призванную подбодрить околесицу. Горе-слушатель вдруг распахнул глаза и сфокусировал взгляд на Трессоре.

— Вы один уцелели, — сказал Трессор, разрывая путы.

— Тсссс, — прошептал человек в паутине. — Я жду.

Трессор замер в замешательстве. Мерзкий материал пут лип к его пальцам, рождая на коже странные ощущения.

— Они могут вернуться! — воззвал он к благоразумию человека в паутине, хоть и не до конца понимал сам, кого же следует подразумевать под словом «они».

— Они вернутся, — мягко, но в то же время возбужденно произнес человек. — Взойдет луна, и они вернутся вновь — исполнять свои прекрасные мелодии.

Напуганный этими загадочными словами, Трессор стал отступать прочь из залы. А из четырех полых футляров — он был готов ручаться — маленькие глазки неведомых существ следили за его паническим бегством из музыкальной залы, превратившейся за ночь в комнату ужасов.

Впоследствии Трессор еще не раз навещал меня по ночам, раз за разом рассказывая мне о лунных сонатах. Дошло до того, что мне начало казаться, что я почти слышу их звуки; а уж его историю я мог рассказать стороннему слушателю как свою собственную. Вскоре все наши с ним разговоры свелись к неземной музыке, приглушенной закрытой дверью. Когда его стало все больше и больше волновать, каково это — слушать ее, как он выразился, живьем, мне стало ясно, что он позабыл о незавидной участи тех, что остались сидеть в зале. Музыка в его голове становилась всё сильнее и сильнее и в конце концов стала перекрывать собственные мысли и побуждения. Наконец настала та ночь, когда Трессор так и не явился ко мне.

Больше я его никогда не видел.



…В ночи, когда луна парит над крышами нашего города, распухшая и бледная, когда она взирает на нас сверху вниз из своей призрачной паутины облаков, я напрочь лишаюсь сна. Ибо как обрести покой под этим чарующим пристальным взором и как удержаться от желания пойти по стопам Трессора в одно из своих одиночных бессонных блужданий?


Автор - Томас Лиготти

Показать полностью
15

Роберт Блох. Звездный бродяга

Во всем этом виноват один я. Из-за меня на нас свалился этот непредвиденный ужас, моя глупость принесла нам гибель. Мое признание ничего теперь не дает. Мой друг мертв, и я, чтобы избежать участи худшей, чем смерть, должен последовать за ним. До сих пор я непрерывно прибегал к алкоголю и наркотикам, чтобы смягчить боль воспоминаний, но настоящий покой обрету только в могиле.

Перед тем как уйти, я хочу рассказать свою историю, чтобы она послужила предостережением тем, кто может совершить такую же ошибку и коих может постичь та же участь.

Я – автор фантастических рассказов. С раннего детства я был пленен тайной, очарован неведомым. Безымянные страхи, удивительные сны, странные, полуинтуитивные фантазии, посещавшие мой разум, всегда навевали на меня могучее и необъяснимое очарование.

В литературе я шел извилистыми тропинками вместе с По, пробирался по непроходимым областям устрашающих звезд с Бодлером и погружался в глубочайшие зеленые бездны безумия древних легенд. Хилый талант рисовальщика толкнул меня на попытку изобразить создания чужого мира, населявшие мои кошмары. Это и смутная интеллектуальная тенденция, водившая моим карандашом, пристрастили меня к самым темным областям музыкальной композиции: симфонические акценты «Пляски Смерти» нравились мне больше всего. Скоро моя внутренняя жизнь стала шабашем различных чудовищных страхов.

Во всем остальном мое существование оставалось довольно тусклым. Детство в школе и юность в лицее прошли очень быстро. Со временем я вдруг заметил, что все более и более погружаюсь в жизнь безденежного отшельника, в жизнь спокойную, философскую, с моими книгами и грезами.

Но человеку нужно на что-то жить. Физически и интеллектуально неспособный к ежедневной работе, я искал дорогу, призвание. Экономический кризис довел мое существование почти до крайней черты, и я едва не впал в нищету. Вот тогда я решил писать.

Я достал старую пишущую машинку, пачку дешевой бумаги и несколько листов копирки. Выбор сюжета меня не заботил: что может быть лучше в области безграничного, неуправляемого воображения? Я собирался писать рассказы об ужасах, о страхе, о смерти. Как велика была моя наивность!

Первые же попытки показали всю глубину моих заблуждений. Я был весьма далек от поставленной перед собою цели. Мои сны, такие живые, на бумаге превращались в печальный хаос тяжеловесных прилагательных, и я не мог найти слов, чтобы объяснить восхитительный ужас неведомого. Мои первые рукописи были всего лишь пустяковыми и ненужными документами, и несколько журналов, специализировавшихся в этой области, единодушно отказались от них.

А мне надо было жить. Медленно, но верно я начал выправлять свой стиль и идеи. Я старался расширить свой словарь, улучшить манеру письма, экспериментировал со словами и оборотами речи. Это была тяжелая работа. Скоро я узнал, что такое работать до седьмого пота. Наконец, один из моих рассказов был принят. Потом второй, третий, четвертый. Я овладел ремеслом, и будущее, кажется, начинало мне улыбаться. С легким сердцем вернулся я к своим грезам и возлюбленным книгам. Мои рассказы давали некоторое материальное благополучие, пока еще довольно хилое, но мне хватало. Это длилось недолго. Честолюбие и безумная идея погубили меня.

Я хотел написать настоящий роман: не рассказ, эфемерный и стереотипный, какие я стряпал для журналов, а образец подлинного искусства. Создание шедевра стало моей мечтой.

Я был неважным писателем не только из-за погрешностей в стиле. Моя главная ошибка – выбор сюжетов. Вампиры, вервольфы, ведьмы-оборотни, мифологические чудовища – все это было не так уж интересно. Банальность воображения, злоупотребление прилагательными и прозаически- антропоцентрическая точка зрения вредны для хорошего фантастического рассказа.

Надо было найти новые сюжеты, по-настоящему необычные интриги. Только так я мог бы создать что-то свое собственное, абсолютно терратологически-невероятное!

Я мечтал познакомиться с песнями, которые поют демоны, летая меж звезд, услышать голоса древних богов, шепчущихся о своих тайнах в вечной пустоте. Я страстно желал узнать ужасы могилы, поцелуй червя, холодную ласку гниющего на теле савана. Я жаждал тайн, сокрытых в глазах мумий, сгорал от желания познать мудрость червей. Вот тогда я действительно мог бы писать. Тогда сбылись бы все мои мечты!


* * *

Я искал свой путь. Начал переписку с мыслителями и одинокими мечтателями в разных концах света: с отшельником с гор запада, ученым с северных равнин, мечтателем и мистиком из Новой Англии. От последнего я узнал о существовании некоторых древних книг, полных странных легенд. Он намекал мне на отдельные отрывки из знаменитого «Некрономикона» по безумию богохульства. Сам он изучал эти страшные книги, но мне советовал не заходить слишком далеко. Еще ребенком он слышал о многих странных вещах – о колдуньях Аркхейма, где все еще бродят страшные тени, и с тех пор запретил себе проникать глубже в темную область черной магии.

После настойчивых просьб он наконец с неохотой назвал мне имена некоторых особ, кто мог бы помочь в моих исследованиях. Сам он был блестящим, широко известным писателем, и я знал, он живо интересуется исходом этого дела.

Получив драгоценный список, я пустился в широкую переписку, чтобы получить желаемые книги. Я писал в университеты, в частные библиотеки, прославленным магам и великим жрецам тайных культов, но скоро меня постигло разочарование.

Ответы, которые я получал, были откровенно холодными, часто враждебными. Обладатели этих книг, по-видимому, были в ярости, что их тайна обнаружена каким-то излишне любопытным незнакомцем. Приходили даже анонимные угрозы по почте и по телефону. Но меня куда больше беспокоило, что все мои усилия пропадали даром. Отрицания, отказы, уклончивые ответы, угрозы – все это ничего не давало. Надо искать где-то в других местах.

Библиотеки! Может быть там, на забытых пыльных полках, я найду то, что ищу?

И начались бесконечные поиски. Я научился с непоколебимым спокойствием переносить бесчисленные разочарования.

Сколько я ни спрашивал, ни в одной библиотеке не слышали ни о страшном «Некрономиконе», ни о пагубной «Книге Эйбона», ни о смущающих дух «Культах вампиресс».

Не найдя ничего в Милуоки, я решил попытать счастья в Чикаго. Я намеревался провести там неделю, но задержался в этом городе на месяц.

Моя настойчивость наконец-то была вознаграждена. В одной старой лавчонке, на пыльных, видимо давно позабытых полках, я нашел то, что искал. Между двумя очень старыми изданиями Шекспира я обнаружил переплетенный в кожу толстый том, озаглавленный «Вермис Мистериис», иначе говоря, «Тайны червей».

Букинист не мог сказать мне, как эта книга попала к нему. Наверное, он когда-то купил ее с кучей других, продававшихся за бесценок. Он явно не знал, что это за вещь, поскольку взял с меня за нее всего один доллар. Он тщательно завернул большой том, был весьма доволен этой неожиданной продажей и, сияя, простился со мной.

Я быстро унес драгоценную книгу. Какая находка! Я слышал об этом произведении. Автором его был Людвиг Гринн, закончивший свои дни на костре в Брюсселе во времена инквизиции. Интересный тип: алхимик, некромант, известный маг. Он хвалился, что достиг небывалого возраста, когда власти предали его огню. Рассказывали, что он называл себя последним крестоносцем, уцелевшим после неудачного четвертого крестового похода, и в доказательство показывал различные документы и заплесневелые пергаменты. Там называлось имя некоего Бонифаса де Монфера, но скептики считали, что Людвиг – просто слегка свихнувшийся самозванец и, в крайнем случае, может быть лишь потомком того крестоносца.

Людвиг уверял, что постиг тайны колдовства, находясь в плену в Сирии, где с помощью магов этой страны встречался с джиннами и ифритами из древних восточных мифов. Говорили, что он провел некоторое время в Египте и что среди дервишей Ливии ходили легенды об удивительных способностях древнего ясновидящего из Александрии.

Как бы то ни было, последние годы жизни Людвиг провел во Фландрии, где и родился. Жил он в развалинах мавзолея доримской эпохи, в лесу, под Брюсселем, в обществе вызываемых им таинственных существ. В дошедших до нас манускриптах говорилось, что его окружали «невидимые компаньоны» и обслуживали «слуги звезд». Крестьяне не решались проходить ночью через лес, потому что боялись звуков, раздававшихся при луне, и не имели никакого желания видеть то, чему поклонялись древние у языческих алтарей, которые еще стояли на темных полянах.

В течение многих лет маг пользовался в округе дурной славой. К нему приходило множество путников просить гороскопы, пророчества, а также приворотные зелья, отвары и талисманы. Дошедшие до нас рассказы намекают на его мобильное жилище, на сарацинские реликвии, на невидимых слуг, которых он вызывал колдовством. Все свидетели того времени, казалось, испытывали отвращение, когда дело касалось описания этих слуг. Все сходились на том, что страшный старик обладал властью над потусторонними силами.

Однако создания, которыми командовал Гринн, не появлялись после того, как святая инквизиция обратила на него внимание. Солдаты нашли грот пустым и разграбленным. Они дограбили, что могли, и, уходя, разрушили его. Сверхъестественные существа, непонятные инструменты, темные толпы и ограды – все исчезло самым удивительным образом. Обыск в лесах и боязливый осмотр старых алтарей ничего не дали. На алтарях нашли следы свежей крови. На дыбе – тоже, когда допрашивали Гринна. Самые изощренные пытки ничего не смогли вытянуть из молчаливого мага, и уставшие палачи в конце концов бросили его в подземную тюрьму. Именно там, в каменном мешке, ожидая суда, он написал свои «Вермис Мистериис», этот патологический труд, окрашенный ужасом, известный под названием «Тайны червей». Каким образом рукопись вышла из тюрьмы, несмотря на бдительность стражи, осталось тайной. Однако меньше чем через год после смерти автора она была опубликована в Кельне. Книгу немедленно запретили, но несколько экземпляров уже разошлось. Позднее она была переиздана: переведена и урезана цензурой, но один первоначальный вариант, латинский, считался подлинным. За все эти века лишь немногие избранные могли познакомиться с тайнами, сокрытыми в этой книге, и ныне они известны тоже очень малому числу людей, не афиширующих этого по вполне понятным причинам.

Вот и все, что я знал об истории книги, что попала мне в руки.

С точки зрения обычного коллекционера, это была бесценная находка, но я почти не мог судить о ее содержании, поскольку она была написана на латыни. Я знал едва лишь несколько слов из этого мертвого языка, так что, открыв пожелтевшие страницы, натолкнулся на непреодолимый барьер. Подумать только, обладать такими сокровищами и не иметь возможности познакомиться с темными тайнами из-за отсутствия ключа.

Я было впал в отчаяние, потому что не мог просить помощи у какого-нибудь латиниста, чтобы перевести такой отвратительный и богохульный текст, но потом на меня снизошло озарение. Почему бы мне не поехать на Восток и не попросить помощи у моего друга? У него классическое образование, и он вряд ли будет чрезмерно шокирован темными откровениями Гринна. Я тут же написал ему и вскоре получил ответ: он будет счастлив помочь мне, и я могу незамедлительно приехать к нему.


* * *

Провидено – очаровательный маленький городок. Дом моего друга, одноэтажный, старинной постройки в колониальном стиле, был весь пропитан атмосферой былого. Старинный чердак с темными балконами служил хозяину кабинетом. Там мы и работали в мрачную апрельскую ночь у большого открытого окна, выходящего на лазурное море. Я как сейчас вижу маленькую комнату, лампу, длинный стол и стулья с высокими спинками, книжные шкафы вдоль стен, кучу рукописей.

Мы с другом сидели за столом. Перед нами лежала открытая таинственная книга. Его худой профиль бросал на стену тревожную тень, лицо его в слабом свете казалось восковым. В кабинете царила беспокойная атмосфера грядущих открытий. Я чувствовал присутствие тайн, которые вот-вот могли быть разгаданы.

Мой друг тоже чувствовал это. Долгие годы занятий оккультными науками обострили его интуицию до необычайных пределов. Он вздрагивал, но не от холода, и не горячка заставляла его глаза блестеть, как драгоценные камни, отражающие пламя. Он знал, еще даже не открыв проклятую книгу, что она вредоносна. Запах сырости, поднимавшийся от этих желтых страниц, вызывал в воображении могильную вонь. Листы по краям были объедены червями, кожу переплета погрызли крысы, которые, быть может, питались чем-то еще более ужасным.

Приехав, я рассказал своему другу историю этой книги и при нем распаковал увесистый том. Тоща мне казалось, что ему не терпится начать перевод. Но сейчас он колебался.

Он стал говорить, что это неразумно, что это проклятое знание. Кто знает, какую дьявольщину содержат эти страницы и какое несчастье постигнет невежду, рискнувшего проникнуть в эти тайны? Хорошо ли знать слишком много? И кто знает, сколько людей умерли, пытаясь на практике применить те сведения, что содержатся на этих страницах? Он умолял меня отказаться от моего намерения, пока он еще не открыл книгу, и поискать вдохновения в менее устрашающих областях.

Я был упрям, я был безумен. Я отмел все его возражения, считая их напрасными и бессмысленными. Я не боялся. Должны же мы по крайней мере изучить нашу находку, увидеть, что она содержит? И я стал перелистывать страницы.

И разочаровался. В книге не было ничего особенного. Всего лишь пожелтевшие листы с латинскими текстами. Никаких иллюстраций, никаких пугающих рисунков.

Мой друг не мог больше противиться искушению посмотреть на столь редкое сокровище библиофила. Он наклонился над моим плечом, изредка бормоча обрывки латинских фраз. Лицо его светилось энтузиазмом.

Схватив обеими руками бесценный том, он сел у окна и стал читать выхваченные наугад абзацы, тут же переводя их. Глаза его сверкали диким огнем, тощее лицо все ниже склонялось над заплесневелыми страницами. Голос его то гремел, то затихал до шепота, разматывая темную литанию. Я ухватывал только отдельные слова, потому что он в своем воодушевлении, казалось, забыл обо мне. Он читал повествование о чарах и о наведении порчи. Я помню некоторые намеки на богов-прорицателей, вроде Ийга, темного Хэна, бородатой змеи Биотис. Я дрожал, потому что давно знал эти имена, но дрожал бы еще больше, если бы знал, что за этим последует.

И это не замедлило случиться. Он обернулся ко мне очень взволнованный. Голос его стал более торопливым и пронзительным. Он спросил, помню ли я легенды о колдовстве Гринна, о его невидимых слугах, пришедших со звезд, чтобы подчиняться ему. Я кивнул, не вполне понимая причины его внезапного исступления.

Тогда он мне объяснил. Там, в главе об обитателях дома, есть молитва или заклинание, возможно то самое, каким Гринн вызывал со звезд своих невидимых слуг! Он просил меня послушать и стал громко читать.

И я слушал, как идиот, как безумец. Почему я не закричал и не убежал, почему не вырвал у него из рук эту чудовищную книгу? Я спокойно сидел, в то время как мой друг читал на латыни длинное зловещее заклинание: «Tibi, Magnum innominandum, signs stellarum nigrarum et butaniformis Sadoguae sigillum…».

Ритуальные слова взлетали на ночных крыльях страха. Они разили мою душу острой болью, хотя я и не понимал их. Казалось, слова извивались в воздухе, как пламя, и жгли мой дух. Громкий голос будил бесконечное эхо, которое, как мне казалось, достигало самих звезд. Слова эти как бы переступали бесчисленные пороги, чтобы найти слышащего и приказать ему спуститься на Землю. Иллюзия? У меня не было времени подумать об этом, потому что на вызов пришел ответ. Едва голос моего друга затих, как в маленькой комнатке возник ужас. Стало нестерпимо холодно. За окном внезапно взвыл ветер – не наш, не земной. Он принес далекий слабый стон. Лицо моего друга побледнело от ужаса. Потом раздался треск, и мои расширенные от страха глаза увидели, что подоконник прогнулся под невидимым ударом. За окном раздались раскаты безумного, истерического хохота. Человеческое горло не смогло бы испустить его.

Дальнейшее произошло с ошеломляющей быстротой. Мой друг, стоявший перед окном, вдруг закричал, отчаянно хватая руками воздух. Его лицо исказила гримаса сильнейшей боли. Еще секунда – и его тело поднялось над полом и выгнулось. Я услышал душераздирающий треск костей. Мой друг висел в воздухе, скрючив пальцы, словно защищаясь от чего-то невидимого. И снова раздался демонический смех, но уже внутри комнаты.

Звезды тревожно мерцали. Ледяной ветер выл в ушах. Я замер в кресле, неотрывно глядя на это ужасное зрелище. Мой друг испускал теперь визгливые вопли, и они смешивались с адским смехом. Затем тело моего друга переломилось пополам. Брызнули фонтаны крови. Но кровь не достигла пола. Поток ее остановился в воздухе, а смех прекратился, сменившись кошмарными чавкающими звуками. Я с ужасом понял, что невидимое существо, пришедшее ниоткуда, питается кровью! Неужели это невидимый вампир?

Перед моими глазами происходила отвратительная метаморфоза: тело друга сморщилось, высохло, опустошилось и тяжело упало на пол без признаков жизни, а в воздухе в это время творилась еще более страшная перемена.

Угол комнаты у окна заполнялся красным, кровавым светом. Стали медленно проявляться контуры призрака – набухающий кровью силуэт невидимого звездного бродяги. Это было нечто красное, текучее. Дрожащее желе, малиновый шар, ощетинившийся бесчисленными щупальцами, шевелящимися и изгибающимися. На их концах были присоски, или рты, которые открывались в безмерной жадности… Существо было распухшим, омерзительным: масса без головы, без лица, без глаз, одна голодная пасть. Человеческая кровь, выпитая им, сделала его силуэт почти видимым. Это зрелище могло свести с ума любого.

К счастью для моего разума, существо не стало задерживаться. Не обращая внимания на труп на полу, оно быстро схватило длинными липкими щупальцами зловещую книгу, тут же протиснулось в окно и исчезло. Его сатанинский смех летал на крыльях ветра, пока оно не унеслось в бездну, откуда пришло.

Вот и все. Я остался один. У моих ног лежало безжизненное тело. Книга исчезла. Пол и стены были забрызганы кровью моего несчастного друга.

В сильнейшем потрясении я долго не мог сдвинуться с места. Придя в себя, я поджег комнату и убежал, надеясь, что пожар скроет все следы. Я прибыл вечером, никто не знал о моем приезде, и никто не видел, как я уходил. Когда первые языки пламени привлекли внимание людей, я был уже далеко. Несколько часов я бродил по извилистым улицам. Меня сотрясал беззвучный смех, когда я поднимал глаза к ярким звездам, наблюдавшим за мной сквозь клочья тумана.

Наконец, я успокоился настолько, что смог сесть в поезд. Я был спокоен в дороге, спокоен и сейчас, когда пишу эти строки. Был спокоен даже, когда читал о несчастном случае с моим другом, погибшим при пожаре.

Только ночью, когда сияют звезды, они приходят и приносят с собою ужас. Тогда я принимаю наркотики, тщетно пытаясь оградить свой сон от жутких воспоминаний. Но это не так уж важно. Я знаю, что все скоро кончится.

Странные предчувствия говорят мне, что этот звездный бродяга посетит меня. Я уверен, что он обязательно придет, даже без вызова. Найдет меня и унесет во тьму, поглотившую моего друга. Иногда я почти мечтаю об этом дне и жду его! Жду с великим нетерпением, ибо тогда я тоже познаю «Тайны червей».


Автор - Роберт Блох

Показать полностью
23

Джон Коннолли. Андерберийские ведьмы (окончание).

Наутро Стокс и Берк в сопровождении Уотерса отправились через деревню к дому, где жила семья Элси Уорден. Берк в дороге молчал. О том, что с ним произошло на обратном пути в деревню, он никому не сказал; при этом спал он плохо, а к подушке пристала вонь паленого мяса. Один раз он проснулся от тихого стука в окно, но, когда приблизился и поглядел наружу, там было безлюдно и тихо; при этом ему показалось, что запах горелых жиров возле подоконника усилился. Ему снилось, что на него смотрит миссис Пакстон с обнаженным бюстом, но во сне вместо ее лица на него смотрело лицо миссис Эллинсон, зелень глаз которой сменилась черной бархатистостью сажи.

Братья Элси Уорден, оба допризывного возраста, находились в поле, а отец уехал по каким-то делам в соседний городок, так что в доме была только Элси с матерью. Приход полисменов застал их на кухне. Полицейским был предложен чай, но те от него отказались.

Сказать по правде, Берк толком и не знал, зачем они сюда явились, кроме того что между Уорденами и покойным Треворсом налицо был факт вражды. Миссис Уорден оказалась хмурой и неразговорчивой, на вопросы отвечала неохотно, а сама то и дело поглядывала в окно на семейные поля, в расчете углядеть, что сыновья после трудов возвращаются домой. Элси Уорден была более общительна, и Берка слегка удивлял уровень самоуверенности, нет-нет, да и проглядывающий в молодой женщине, выросшей, кстати сказать, преимущественно в мужском окружении. Взгляд ее теплился за прищуренными ресницами вкрадчивым огоньком.

— В тот вечер мы все были в пабе, — сказала она Берку. — Я, мама с отцом, братья. Все мы. Тут так заведено. Субботние вечера на особом счету.

— Вы водили знакомство с Мэлом Треворсом?

— Он пытался за мной ухаживать, — ответила она.

Глазами она проверяла Берка на въедливость. Хотя пытать ее с пристрастием тот не собирался. У Элси Уорден были роскошные темные волосы, правильные черты и фигура, от которой сержант Стокс изо всех сил предпочитал отводить глаза.

— И как вы отвечали на его ухаживания?

Элси Уорден чуть жеманно надула губы.

— А вы что имеете в виду? — спросила она.

Берк почувствовал, что краснеет. На Стокса вдруг нашел кашель.

— Я имею в виду… — начал Берк, думая, что же он в самом деле имел, но тут на выручку подоспел Стокс:

— Инспектор, мисс, имеет в виду, нравился ли вам Мэл Треворс или он, так сказать, лез не на тот забор?

— А-а-а, — протянула Элси, как будто суть вопроса стала ей ясна только сейчас. — Ну, поначалу был вроде ничего.

— За ней вечно увиваются всякие негодяи, — впервые за все время высказала мысль ее мать. При этом она смотрела себе под ноги, а не на дочь. Впечатление было такое, что пожилая женщина ее побаивается. Элси Уорден словно лучилась жизнью и энергией; у этой молодой женщины явно была способность вызывать сильные чувства у мужчин — некое очарование, особенно очевидное на контрасте рядом с изношенной жизнью матерью на угрюмой кухне.

— Мэл Треворс в самом деле был, так сказать, негодяем? — спросил Берк.

Элси попыталась вновь напустить на себя жеманный вид, но на этот раз не столь удачно.

— Я думаю, вам самим известно, кем был Мэл Треворс, — ответила она.

— Он вам досаждал?

— Пытался.

— И что из этого вышло?

— Я его ударила и убежала.

— А затем?

— А затем он ко мне заявился.

— И ему же намяли бока, — сказал Берк.

— Я об этом не знаю, — с дерзкой ноткой ответила она.

Берк кивнул. Из кармана он вынул блокнот и полистал его страницы, хотя для упорядочения мыслей в том не было никакой нужды. Интересное наблюдение: иногда одной сверки с записями бывает достаточно, чтобы человек на дознании вел себя с полицией покладистей. Краем глаза Берк отрадно подметил, что Элси слегка вытянула шею, словно в усилии разобрать, что там написано.

— Мне говорили, что в ночь убийства Мэла Треворса вам сделалось плохо, — сказал он.

Элси Уорден чуть заметно напряглась — реакция неявная, но достаточная. Он ждал ответа, чувствуя, как она напряженно перебирает возможные варианты, которые можно дать. В ней что-то шевельнулось, и обаяние будто ушло вниз, в щели меж половиц, сменившись холодно сдерживаемой яростью.

— Да, это так, — сдавленно произнесла она.

— До или после того, как вы услышали насчет Мэла Треворса?

— До.

— Могу я спросить, что стало причиной вашего недомогания?

— Можете, — ответила она. — Если не боитесь оконфузиться.

— Конфузиться мне не с руки, — сказал Берк.

— Ко мне наведались мои ежемесячные гости. Ну что, теперь довольны?

Берк ничем не выдал своей реакции. Андербери давала ему хорошую возможность проверить, сколько смущения он может вынести, не показав его.

— А миссис Эллинсон вам, получается, помогала?

— Представьте себе. А потом отвезла меня домой и за мной ухаживала.

— Видимо, дело было нешуточное, если вам потребовался ее уход.

Чувствовалось, как у Стокса пресеклось дыхание, и даже Уотерс счел нужным вмешаться.

— Гм… Сэр, вы не находите, что это немного чересчур? — подал он голос.

Берк вместо ответа валко встал.

— Пока…

Внезапно его качнуло, как от приступа слабости. Он сделал шаг, задев Элси Уорден, и успел ухватиться за угол каминной полки.

— Что с вами, сэр? — вскинулся Стокс.

Берк вяло отмахнулся.

— Да все в порядке, — откликнулся он. — Просто в голову вступило.

Элси Уорден сейчас стояла к нему спиной.

— Прошу прощения, мисс, — сказал он. — Надеюсь, я вас не больно задел?

Та тряхнула головой и повернулась к нему лицом. Берку показалось, что она стала несколько бледнее; руки у нее сейчас были сложены на груди.

— Нет, — ответила она, — не задели.

С минуту Берк стоял, восстанавливая дыхание, после чего поблагодарил женщин и направился к выходу. Миссис Уорден проводила их до двери.

— Грубый вы человек, — сказала она Берку. — Ох, если мой муж прознает…

— Насчет этого я не сомневаюсь, — ответил он. — Я бы на вашем месте присмотрел за вашей дочерью. Мне кажется, ей нехорошо.

На обратном пути в деревню он ничего не сказал ни Стоксу, ни раздосадованному Уотерсу. Он в это время размышлял об Элси Уорден. О том, как в момент их соприкосновения в ее глазах мелькнула тень страдания.

И о темных крапинках крови у нее на кофте — хорошо, но не вполне сокрытых сложенными на груди руками.


***

Мэла Треворса хоронили назавтра, в церковном дворе. Похороны, несмотря на неважнецкое отношение к Треворсу при жизни, собрали достаточно много народа. Для таких деревень, как Андербери, погребение имеет бо́льшую общественную значимость, чем просто предание земле, — для селян это дополнительный повод сойтись, обменяться сведениями, а заодно и посудачить. Оглядывая круг собравшихся, Берк различал знакомые лица тех, с кем уже успел повстречаться за свое недолгое пребывание в деревне. Здесь были Уордены, свою неприязнь к Берку выражающие лишь потаенно сумрачными взглядами, но не откровенными действиями. Были здесь и Эллинсоны, и Пакстоны. По завершении церемонии Берк заметил, как Эмили Эллинсон отошла от своего супруга, который в это время направился к Берку со Стоксом. Миссис Эллинсон приблизилась к ограде кладбища и с легким прищуром поглядела через поле в сторону того места, где расстался с жизнью Мэл Треворс. Проходя, она обменялась несколькими фразами с Элси Уорден, и они обе мимолетно поглядели в сторону Берка, после чего о чем-то рассмеялись и разошлись. Миссис Пакстон, судя по всему, держала с ними дистанцию, однако Эмили Эллинсон перехватила ее в сторонке и положила ладонь ей на руку жестом одновременно интимным и несколько угрожающим: эффектный прием, посредством которого высокая, элегантная миссис Эллинсон пригвоздила свою визави к месту и, надвинувшись, что-то пошептала ей сверху вниз.

Это не укрылось от Стокса.

— Это что у них там такое, сэр? — спросил он вполголоса.

— Видимо, небольшое дружеское приветствие?

— Лично мне оно дружеским что-то не кажется.

— Честно признаться, мне тоже. Возможно, с миссис Пакстон нам придется еще поговорить.

Тем временем Эллинсон был уже на подходе к ним.

— Ну, как там у нас ход следствия? — поинтересовался он.

— Медленно, но верно, — ответил Берк, отчего-то чувствуя в себе укол вины за то, что в сновидении видел образ жены доктора.

— Я слышал, вы разворошили гнездо Уорденов.

— Они рассказывали о нашем визите?

— Их мать только о том и злопыхает. Ей отчего-то втемяшилось, что вы грубиян. И не просто грубиян, а тот, которому надо преподать урок.

— На роль учителей уже есть претенденты?

— Да в них, собственно, нехватки и нет. Семья у Уорденов большая, с большим числом родственников, да еще и состоящая в основном из мужчин. На вашем месте, инспектор, я бы присматривал за своей спиной.

— На это у меня есть сержант Стокс, — усмехнулся Берк. — Это высвобождает меня для того, чтобы смотреть за другими людьми.

Усмехнулся и Эллинсон.

— Вот и славно. Я лишь надеюсь, что вам не придется вызывать меня для выполнения моих, так сказать, профессиональных обязанностей.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал Берк. — А скажите мне, доктор, ваша супруга сведуща в медицине?

— Вообще это можно сказать о многих женах врачей. Миссис Эллинсон училась на акушерку, а сейчас ее познания в медицине гораздо шире. Практикующим врачом ее, понятно, не назовешь, но что делать в случае припадков, она вполне знает.

— Получается, женщинам Андербери повезло, что у них есть она, — сказал Берк. — Очень повезло.


***

Остаток дня мало что добавил к сумме сведений, собранных двумя полицейскими. При содействии констебля Уотерса они завершили опрос всех тех, кто находился в гостинице в ночь гибели Мэла Треворса, и провели разговоры со многими, кто там не присутствовал. Хорошего о покойном говорилось мало, однако в привязке к той ночи ни одного из опрошенных заподозрить не удалось, так что к наступлению вечера естественная молчаливость Берка сменилась замкнутостью. Сухо пожелав Уотерсу доброй ночи, он на какое-то время задержался обменяться парой-тройкой слов с детектив-сержантом, после чего поднялся к себе в комнату, где весь вечер хмуро просидел на кровати, поднявшись лишь затем, чтобы забрать принесенный к двери ужин.

Спустя какое-то время его, должно быть, сморил сон: когда он открыл глаза, в комнате было заметно темнее, чем раньше, а гостиница затихла. Берк даже не понял, что заставило его проснуться, пока откуда-то из-под окна до его слуха не донеслись приглушенные голоса. Берк встал с кровати и приблизился к окну, по возможности скрываясь в полосах тени. Внизу во дворе стояли две женщины, и в мутноватом свете, исходящем от гостиницы, он постепенно различил лица Эмили Эллинсон и миссис Пакстон. Судя по всему, они спорили: миссис Эллинсон назидательно воздевала палец в воздух, а миссис Пакстон — ниже ростом и темноволосая — ей внимала; слов было не разобрать. Неожиданно миссис Эллинсон развернулась и пошагала прочь. Через несколько секунд за ней тронулась миссис Пакстон, но Берк в этот момент уже спускался на нижний этаж.

Он вышел из гостиницы, бесшумно скользнул через двор и оказался на некотором расстоянии позади двух женщин, скорым шагом идущих по дороге из деревни. Они направлялись к дому Пакстонов, но как только миссис Пакстон поравнялась с миссис Эллинсон, они сошли с дороги и двинулись через молчаливый простор полей. Похоже, женщины направлялись к месту, где погиб Мэл Треворс; вот на глазах у Берка они дошли до укромной калитки в изгороди, открыли ее и пошли к стене церковного двора. Берк старался держаться как можно незаметней, и это у него получалось, учитывая, что луну застили облака. Он был уже у калитки, когда женщины остановились и обернулись к нему.

— Добро пожаловать, инспектор, — сказала миссис Эллинсон.

В ее голосе не было ни толики удивления. Более того, он звучал довольно, в нем слышалось удовлетворение от того, что Берк прочно попал в расставленную ловушку. Миссис Пакстон не сказала ничего; голова ее была опущена, она избегала даже глядеть в его сторону.

Где-то сзади послышались мягкие шаги. Берк вполоборота обернулся — оттуда неторопливо, касаясь на ходу кончиков высокой травы, подступала Элси Уорден. Футах в двадцати от Берка она остановилась. Миссис Пакстон, в свою очередь, отодвинулась от миссис Эллинсон, так что инспектор оказался по центру своеобразного треугольника из женщин.

— Значит, так вы расправились с Мэлом Треворсом? — поинтересовался он.

— Мэла Треворса мы пальцем не трогали, — ответила миссис Эллинсон.

— Не пришлось, знаете ли, — добавила Элси.

Берк стоял так, чтобы удерживать в поле зрения хотя бы двоих женщин в расчете, что, если третья вздумает напасть, он успеет как-то отреагировать.

— Мисс Уорден, мне верно показалось, что у вас на груди были раны? — спросил Берк.

— Они у меня еще и на макушке, — ответила та. — Он ведь отбивался. Всегда был скор на руку, этот Мэл.

— То есть вы на него напали?

— В некотором роде, — произнес голос миссис Эллинсон.

— Боюсь, я не понял.

— Ничего, — утешила миссис Эллинсон. — Скоро поймете.

Берк почувствовал, как земля у него под ногами чуть колыхнулась. Он машинально отпрыгнул в страхе, что провалится куда-нибудь в тартарары. Над кладбищенской оградой на целый фут рванули осколки камня, оставив на своем месте зияющие дыры. Что-то призрачно взвыло, словно мчащийся по туннелю ветер, и тут по лицу Берка словно хватила когтистая лапа, отчего по щеке протянулись параллельные царапины. Он шатнулся назад, вскинув для защиты руки, и в эту секунду увидел, как какие-то незримые когти продрали ему спереди пальто. В ноздри шибанул гнилостный дух, и в воздухе возникло какое-то движение — примерно так летом от прогретой земли восходит зной. Только сейчас была зима, а не лето. Медленно, туманно перед глазами вырисовывался силуэт — явно женский, с бюстом и широкими бедрами.

Берк не задумываясь нанес по этой фигуре резкий удар, отчего беспрепятственно пронзил ее кулаком насквозь; при этом он успел заметить, как дернулась назад голова Эмили Эллинсон. Из носа у нее брызнула кровь. Он хотел ударить снова, но в этот момент на него накинулись сзади. Что-то дерануло по скальпу, и шею обдало мокрым теплом. Попытка встать закончилась тем, что правую руку ему отогнуло от корпуса и дернуло в воздух. Три пальца пронзило резкой болью, как будто в костяшки пальцев впились чьи-то зубья. Берк заметил, как у ограды ощерила зубы Элси Уорден.

Она свирепо тряхнула головой, отчего боль несносно усилилась, и пальцы отделились у Берка от ладони. Веки смыкались сами собой. Он приготовился умереть. И тут откуда-то из темноты знакомый голос произнес:

— Хватит уже.

Кровь текла из ран, веки были невыносимо тяжелы, но Берк все же заставил себя их разлепить. У кладбищенской ограды стоял сержант Стокс с дробовиком в руках. Гляди-ка, явился не запылился.

В воздухе возникли очертания, быстро направляясь в сторону Стокса. И опять они напоминали женские формы — тело без изъянов, длинные волосы влачатся следом, а само оно ползло по земле, собираясь наброситься на Стокса. Берк хотел предостеречь своего верного сержанта, но слова наружу не вышли. Вместо этого его самого схватили за волосы, и у себя на шее он ощутил зубы.

Стокс разглядел очертания за секунду до того, как они совершили бросок. Он инстинктивно крутанулся на месте и выстрелил.

Какое-то мгновение ничего не происходило, но тут рот у Эмили Эллинсон раскрылся, и из него фонтаном брызнуло красное. Женщина качнулась на ногах, и перед ее зеленого платья потемнел от крови. Послышался вопль, исходящий будто из-под земли, и ему душераздирающим эхом вторила Элси Уорден. Волосы Берку отпустило, а самого вдавило в грязь: его как опору для толчка использовала незримая сущность. Вытянув левую руку, он нащупал на земле камень и из последних сил, поднявшись, метнул его туда, где различалось мутноватое мерцание, формой напоминающее голову. Камень попал в цель, и мерцание прекратилось.

Одновременно с этим у Элси Уорден треснул затылок. Закатив побелевшие глаза, она рухнула замертво.

Стокс сейчас спешил на выручку, на ходу перезаряжая дробовик. При этом он смотрел на миссис Пакстон, которая пятилась от полицейских с лицом, напоминающим маску ужаса и отвращения. Повернувшись, она бегом устремилась через поле к домику, в котором жила со своим мужем. Стокс вслед ей орал команды, веля остановиться, а иначе, мол, будет выстрел.

— Пускай уходит, — безжизненно промолвил Берк. — Мы знаем, где ее искать.

И упал без сознания.


***

Настало лето, и городские улицы окрасились ярким оперением женщин.

В пабе невдалеке от Паддингтонского вокзала встретились двое мужчин. Здесь было тихо: обеденная публика уже схлынула, а вечерняя еще на скопилась. Один из мужчин был худее и, вероятно, несколько моложе второго; на правой руке у него, несмотря на летнюю теплынь, была перчатка. Его товарищ поставил на стол две кружки пива и сел на место возле стены.

— Как рука, сэр? — спросил Стокс.

— Побаливает, но уже не так, — ответил Берк и, помолчав, сказал: — Вот что интересно. Я чувствую кончики своих пальцев, хотя их там больше нет. Странно, тебе не кажется?

Стокс пожал плечами:

— Сказать по правде, сэр, я уж и не знаю, что в этом мире странно, а что нет.

Он поднял кружку и сделал долгий, степенный глоток.

— Кстати, не называй меня больше «сэром», — попросил Берк.

— Называть вас как-то иначе, сэр, мне кажется неестественным, — с грубоватой ласковостью сказал Стокс. — А вот мне недостает, когда меня не называют «сержант». Иногда я просто-таки требую, чтобы меня так называла моя женушка, но попробуй ее уговори. А ведь порой так хочется, чтобы как в прежние времена.

Помолчали.

— Как там банк? — поинтересовался Стокс.

— Ничего, все гладко. Честно говоря, мне нет до него особого дела, но он как-то занимает мое время. Да и деньги лишними не бывают.

— Оно конечно.

После очередной паузы Стокс с сомнением спросил:

— Вы думаете, мы поступили правильно, что никому не рассказали об увиденном?

Они не виделись уже много месяцев, но разговаривать о волнующей обоих теме не стеснялись.

— Да, — кивнул Берк. — Даже если б мы это сделали, нам бы все равно никто не поверил. У миссис Эллинсон под ногтями были моя кожа и кровь, а укусы на моей руке совпали с дентальным рисунком Элси Уорден. Они совершили на меня нападение. Об этом свидетельствуют улики; а кто мы такие, чтобы не считаться с неоспоримыми свидетельствами?

— Надо же, убить женщин, — с горестным ожесточением вздохнул Стокс. — Видимо, у них не оставалось выбора, кроме как направить нас по этому пути.

— Выбора у них действительно не было. — Берк поглядел на своего бывшего сержанта и ободряюще положил ему свою здоровую руку на предплечье. — Только не забывай: женщин ты не убивал. Ты никогда в них не стрелял, а я не занимался рукоприкладством. И пусть твоя совесть будет на этот счет чиста.

Стокс, помедлив, кивнул.

— Я слышал, ту даму, Пакстон, отпустили, — сказал Берк. — Она поддержала нашу версию. Без ее показаний нам бы пришлось туго.

— Все равно как-то… худо получается.

— Она желала человеку смерти. Хотя, возможно, и не хотела, чтобы это желание вот так напрямую воплотилось. К тому же я не верю, чтобы она захотела сыграть роль, навязанную ей ее сообщницами. Она проявила слабость, но вместе с тем не сделала ничего дурного. Во всяком случае такого, что мы могли бы доказать.

Стокс сделал еще один крупный глоток.

— А тот бедолага Эллинсон.

— Да, — солидарно кивнул Берк, — бедняга Эллинсон.

Через пару недель после того происшествия в Андербери доктор наложил на себя руки. При этом он не высказал ни слова обвинения в адрес Стокса или Берка за ту участь, что постигла его жену.

Берк днями напролет размышлял о событиях той ночи, и так и эдак тасуя домыслы и факты, но так и не мог сложить их в одну стройную связную теорию, которая удовлетворяла бы его самого. Деревня, лишенная мужчин; прибытие извне сильной женщины в лице миссис Эллинсон; угроза, висевшая над Элси Уорден и, вероятно, над миссис Пакстон со стороны Мэла Треворса; реакция на эту угрозу, приведшая к смерти Треворса и последовавшему нападению на Берка со Стоксом. Присвоить этому отклику какое-либо наименование Берк никак не мог или не хотел. Теперь он знал больше и об Андерберийских ведьмах, и об их предводительнице Эллен Друри, заживо сгоревшей перед своим повешением. Одержимость дьяволом, как все это по следам событий назвал Стокс, была лишь одним из вариантов, причем, по мнению Берка, не вполне уместным. Для него это было чем-то бо́льшим. Почему-то ему жадно верилось, что все это исходило как бы из самих женщин, а не было порождено какой-то абстрактной внешней силой, — но, опять-таки, он не был столь уж глубоким специалистом в понимании прекрасного пола.

Они допили пиво, а потом расстались на улице с невнятным обещанием свидеться снова, хотя оба понимали, что этого не произойдет. Берк пошел в направлении Гайд-парка, а Стокс остановился у цветочной лавки купить своей жене букетик гвоздик. Ни один из них не заметил миниатюрной темноволосой женщины, стоящей в тени проулка и пристально за ними наблюдающей. Воздух вокруг нее волнисто переливался, словно искаженный летним зноем, а прохожие, если б проходили мимо, уловили бы слабый запах горелой плоти.

Миссис Пакстон определилась с выбором и медленно тронулась за Берком в сторону парка.


Автор - Джон Коннолли

Показать полностью
22

Джон Коннолли. Андерберийские ведьмы (продолжение).

Берк со Стоксом стояли с одной стороны столба, констебль Уотерс с другой. На дереве еще виднелись следы крови жертвы, а на колючках проволоки, помечающей границу участка, где они стояли, вяло колыхались на ветру лоскутки пиджачного рукава. За проволокой шло голое поле, утыкаясь в отдалении на невысокую стену вокруг церкви и деревенского кладбища.

— Вот здесь, возле столба, его и нашли, — указал Уотерс. — Рукава вон на проволоке болтались. Так и пропал бедолага.

— Кто его нашел? — осведомился Стокс.

— Фред Пакстон. Он помнит, что Треворс вышел из паба в начале одиннадцатого, ну и он через часок пошел следом.

— Он прикасался к телу?

— Да зачем. Оно уже по одному виду было понятно, что человек отошел.

— С Пакстоном надо будет поговорить.

Уотерс гордо подтянулся.

— Я знал, что вы примерно так скажете. Они с женой живут меньше чем в полумиле вверх по дороге. Вот я и сказал им, чтобы они с утра ожидали нас.

Берк отходил бы Уотерса вместо ремня вот этой самой проволокой, не догадайся он так сделать, детектив-сержант решил того похвалить.

— Молодец констебль, — приглушенно буркнул он, и Уотерс остался доволен.

— Участок осматривали? — спросил Берк.

— Точно так.

Берк молча ждал.

На момент нападения Треворс шел через поле. Ночь была холодной. Температура и сейчас особо не поднялась; даже, кажется, наоборот, опустилась. Берк поглядел на цепочку уходящих к дороге следов, своих и его спутников.

— Ну и?

— Следы были только от двоих, от Мэла Треворса и Фреда Пакстона. Людей я, когда увидел содеянное, старался удерживать от тела подальше. Чтобы не натоптали, сами понимаете.

— А не могло нападение произойти на дороге? — высказал предположение Стокс. — А он затем попытался убежать через поля. Ну а когда силы покинули, повис на этом заборе.

— Не думаю, — возразил Уотерс. — Между дорогой и забором крови не было. Я проверял.

Берк опустился на колено и изучил землю у основания столба. На блеклых травинках здесь все еще виднелась засохшая кровь, и ее было немало. Если прав Уотерс (сметке этого деревенского стража порядка, хочешь не хочешь, надо отдать должное), то нападение на Треворса произошло именно здесь; здесь же он и отошел.

— И все-таки мы чего-то недосчитываемся, — сказал он наконец. — Уж извините, констебль, но тот, кто убил Треворса, не взялся вот так из воздуха. Нам надо внимательно, дюйм за дюймом, обследовать землю по обе стороны забора. Должен обнаружиться какой ни на есть след.

Уотерс кивнул в знак согласия, и они втроем разошлись от столба: Берк в сторону кладбища, Стокс к дороге, а Уотерс в сторону отдаленного коттеджа, где, по его словам, обитают Пакстоны. Так они бродили с час, пока холод не начал сковывать руки и ноги, но так ничего и не отыскали. Впечатление складывалось такое, будто нападение на Мэла Треворса, в совершенно буквальном смысле, произошло из ниоткуда.

Берк закончил обход своего участка и сейчас сидел на низкой кладбищенской ограде, глядя, как его сотоварищи лунатиками бродят по полю — Стокс чуть согнувшись, руки в карманах; Уотерс не так напряженно, но вполне добросовестно. В глубине души Берк понимал, что усилия эти тщетны, хотя и необходимы. На проведение углубленных поисков нужно больше людей, а где их взять. А если б они и были, то результаты все равно сомнительны. И кстати: как такой хряк, как Треворс, поддался этому над собой зверству без видимых признаков борьбы? Берк вынул из кармана носовой платок и отер лицо. Он был в поту, лоб горел; неужто разболелся? Хотя, наверное, причина в самом этом месте: оно словно высасывает энергию. Взять хотя бы доктора Эллинсона, плетущегося по главной улице опершись на жену, или изначальную апатию констебля Уотерса, вроде как сошедшую с прибытием новой крови в виде двух полицейских из Лондона. Андербери — деревня, лишенная основного мужского населения, которое сейчас воюет и гибнет на полях сражений. Те, кто остался, должно быть, сознают свою телесную ущербность, непригодность для боев и принесения себя в жертву; этот дух витает над ними всеми как зловоние. Теперь его начинал ощущать и Берк. Задержись он здесь надолго, то, возможно, он в итоге уподобится Эллинсону, валящемуся с ног через несколько часов работы. Он, кажется, сказал, что лег спать во втором часу? Это примерно шесть часов полноценного сна. А за завтраком вид у него был такой, будто он не смыкал глаз несколько месяцев кряду.

Берк со вздохом соскользнул со своей опоры, чтобы направиться к коллегам. И тут его нога наткнулась на камень. Он отступил на шаг, опустился на колено и провел кончиками пальцев по земле. На ней лежала каменная плита, почти полностью скрытая длинной спутанной травой. Под рукой растительность оказалась неожиданно податливой — рвалась легко и с корнем, как будто специально насаженная лишь для того, чтобы скрыть камень. Надписи на плите не было, что уже кое-что значило. Погост был старым, а в старину, как известно, тела самоубийц, некрещеных детей и казненных предавали земле только за чертой кладбища. Причем такие могилы были, как правило, безымянны.

Сейчас, под таким низким углом, по соседству проглядывали еще две плиты, примерно такие же. При их изучении Берк обнаружил, что одна из них недавно проломлена. Кто-то с помощью молотка и резца расколол плиту на несколько кусков, оставив посередине дыру величиной с кулак. Подавшись вперед, Берк сунул в нее два пальца, рассчитывая, что они коснутся земли внизу. Но нет: там была пустота. Берк повторил эксперимент, на этот раз привязав карандаш к куску мерной бечевки (лежали в кармане), но и сейчас чувствовалось, что карандаш завис под камнем в воздухе.

Любопытно. Встав на ноги, он увидел, что Стокс с Уотерсом смотрят на него с дороги. Больше возле кладбищенской ограды вызнавать было нечего, и Берк присоединился к коллегам, без спора встретив предложение Уотерса зайти теперь на разговор к Пакстонам, а возможно, и разжиться у них чаем.

— Кстати, а что за человек был тот Треворс? — спросил Берк у констебля, когда они держали путь вдоль дороги.

Тот в ответ со вздохом кашлянул.

— Я к нему, честно сказать, симпатий не испытывал. Проще говоря, скверный был человек. Сидел на севере за избиение, а как выпустили, вернулся сюда и жил у старика отца, пока тот не помер. Когда отца не стало, стал жить один на той ферме.

— А мать?

— Мать умерла, когда Мэл был еще мальчишкой. Муж ее иной раз поколачивал, но та помалкивала. Констебль Стюарт, мой предшественник, пробовал разговаривать и с ней, и с ее муженьком, да все без толку. Видно, и Мэл перенял отцовы дурные привычки. Сел-то он за избиение, уж вы меня простите, продажной девки в Манчестере. Чуть ее не убил, как мне рассказывали. А как вернулся сюда, то стал бить клинья к одной женщине, Элси Уорден, но та скоро дала ему от ворот поворот, все за те же прегрешения. Взялся, видно, за старое.

С неделю назад был случай: явился он ночью к ее дому и потребовал, чтобы она вышла на разговор. Но вместо нее вышел ее отец с младшими братьями и отправил его восвояси. До этого они уже разок давали ему отведать его же лекарства, так что больше он его не хотел.

Берк со Стоксом переглянулись.

— А не могли это проделать Уордены?

— Они с уходом Треворса все сидели в пабе, даже когда Фред Пакстон прибежал назад с вестями, что произошло. Так и не выходили. Элси, и та была с ними. Так что они в этом деле чистые.

Порывшись в кармане, Уотерс вытащил оттуда сложенный листок бумаги и протянул Берку:

— Вот. Я тут подумал, вам может понадобиться. Это список всех, кто был той ночью в пабе. Звездочками помечены те, кто там был в промежутке между тем, как ушел Треворс и возвратился Пакстон.

Берк взял листок и прочел. Одно из имен привлекло его внимание.

— Миссис Эллинсон тоже была там?

— Ну да, с мужем. Субботний вечер в деревне заметное событие. В паб при гостинице рано или поздно стекаются считай что все.

Имя Эмили Эллинсон было помечено звездочкой.

— Она тоже никуда не выходила, — сказал констебль так тихо, что его никто не расслышал.


***

Пакстоны, молодая бездетная пара, в деревне жили сравнительно недавно. Фред родился милях в двадцати западнее Андербери, и после периода городской жизни решил, что пришла пора возвратиться с женой к сельской жизни. Земля в Андербери обошлась им сравнительно недорого, а теперь они выращивали скот и надеялись на добрый урожай овощей, который можно будет продать в будущем году. Гостей-детективов они угостили сандвичами с сыром и выставили на стол чайник такой, что хватит на целую артель работников.

— Стало быть, иду я, иду, мыслями уже дома, и тут случайно глянул направо, — рассказывал Фред Пакстон.

Белок левого глаза у него был желтоват, с красноватой сеточкой прожилок. Берку отчего-то вспомнилась картина из детства: поездка к дяде на ферму в предместье, где отец пил парное молоко из-под коровы, а он, тогда еще мальчик, различил в бежеватой жидкости кровь.

— И вот гляжу, какой-то силуэт раскинут по забору, — продолжал Пакстон. — Как будто бы чучело, но здесь-то оно откуда? Я перелез через воротца и подошел глянуть поближе. Столько крови я еще не видел. Под ногами аж хлюпало. Мне кажется, Мэл умер буквально за пару минут до того, как я его нашел.

— Почему вы так думаете? — спросил Стокс.

— У него от внутренностей шел пар, — бесхитростно ответил Пакстон.

— И каковы были ваши дальнейшие действия? — задал вопрос Берк.

— Я бегом обратно в деревню. Забежал в паб и сказал Кену, бармену, чтобы послал туда констебля. Народ как заслышал, так тоже засуетился, чтобы поглядеть на тело своими глазами, но и констебль тоже вместе со всеми пошел.

— А вы, я понимаю, вернулись со всеми вторично? — спросил Стокс.

— Ну да. Когда там все закончилось, я вернулся домой к жене и рассказал ей, что произошло.

Берк перевел внимание на сидящую слева от него молодую женщину. Со времени их прибытия миссис Пакстон не произнесла и пяти слов. Стройная, темноволосая, с большими голубыми глазами. Пожалуй, ее можно было назвать красивой.

— Миссис Пакстон, есть ли что-нибудь такое, что вы могли бы приобщить к рассказу вашего мужа? — спросил он ее. — Может, вы видели или слышали в ту ночь нечто, могущее оказаться нам полезным?

Голос женщины был так тих, что, для того чтобы ее слышать, приходилось подаваться вперед.

— Когда Фред пришел, я уже лежала в постели, — ответила она. — И когда он рассказал о Мэле Треворсе, у меня внутри что-то перевернулось. Это так ужасно.

Извинившись, она поднялась из-за стола. Берк провожал ее взглядом, и лишь спохватившись, вернулся вниманием к окружающим.

— Вы помните, как люди в пабе отреагировали на известие, которое вы им принесли? — спросил он Пакстона.

— Оно их, наверно, потрясло, — сказал он.

— А Элси Уорден тоже была потрясена?

— Ну да. Позже, когда она о том узнала, — сказал Пакстон.

— Что значит «позже»?

— Доктор Эллинсон сказал, что незадолго до моего возврата Элси сделалось плохо. И его жена обихаживала ее на кухне старика Кена.

Берк попросился в туалет, чтобы в сравнительно приватной обстановке поразмыслить над тем, что удалось узнать. Фред Пакстон сказал, что удобства находятся во дворе, и вызвался проводить, но Берк заверил, что найдет дорогу сам. Пройдя через кухню, на заднем дворе он отыскал нужник и, облегчаясь в нем, предался раздумью. На обратном пути в окне кухни он увидел миссис Пакстон. Она была обнажена до пояса и обтиралась из рукомойника тряпицей. При виде гостя она замерла, а затем неспешно опустила правую руку, открывая взору свои груди. Тело ее было сахарно-белым. Берк все стоял, ошеломленно озирая ее; спустя секунду-другую она медленно отвернулась, туманя своей белизной оконное стекло, и плавно исчезла из виду. Берк обогнул дом сбоку и в гостиную возвратился через переднюю дверь. Уотерс и Стокс уже успели выйти на крыльцо, и теперь мужчины все вчетвером направились к выходу со двора. Пакстон беседовал с констеблем о каких-то местных делах; Стокс, опережая остальных, брал курс на дорогу вдохнуть воздуха. Неожиданно возле себя Берк увидел миссис Пакстон.

— Прошу прощения, — сказал он, — я не хотел вас смутить.

Ее щеки тронул румянец, а Берк ощутил, что единственно, кто испытывает здесь смущение, так это он сам.

— То была не ваша вина, — сказала она.

— У меня к вам еще всего один вопрос, — сказал ей Берк.

Она выжидательно молчала.

— Вам нравился Мэл Треворс как человек?

Ответ последовал не сразу.

— Нет, сэр, — ответила она в конце концов. — Я его недолюбливала.

— Могу я спросить почему?

— Он был мужлан и грубиян; к тому же я видела, как он поглядывает на меня. Наши участки граничат меж собой, и я никогда не рисковала находиться в поле одна, если он был где-то невдалеке.

— Вы делились этим со своим мужем?

— Нет, но он вполне догадывался о моих чувствах.

Внезапно она осеклась, поняв, что может каким-то образом поставить под подозрение своего Фреда. Берк ее ободрил:

— Все в порядке, миссис Пакстон. Ни вы, ни ваш муж в этом деле не подозреваетесь.

Тем не менее чувствовалось, что ледок подозрения в ней не растаял.

— Вы лукавите.

— Послушайте. Тот, кто убил Мэла Треворса, после содеянного должен был быть весь в крови. Сказать это про вашего мужа в ту ночь было довольно сложно, вы не находите?

— Мало ли что, — ответила она уклончиво.

— Я понимаю ваши мысли. И не считаю, что Фред способен на убийство кого бы то ни было, пусть даже Мэла Треворса. Он добросердечный человек. — Берк помолчал, а потом добавил: — Однако вас смерть Треворса задела, как бы вы к нему ни относились.

Снова пауза. Краем глаза Берк подмечал, как Фред Пакстон, отделавшись наконец от Уотерса, набирая ход, близится на выручку своей жене. Время поджимало.

— Я… желала ему смерти, — тихо произнесла миссис Пакстон. — За день до того как его не стало, он терся об меня, когда мы вместе с ним оказались в лавке мистера Литтла. Он делал это намеренно, и я чувствовала эту его… штуковину, буквально у себя меж бедер. Как он в меня тыкался, этот хряк. Я уже устала бояться ходить по своим собственным полям. И на мгновение я пожелала ему смерти. А буквально назавтра его не стало. Мне даже невольно подумалось…

— …не могло ли ваше пожелание стать причиной его гибели?

— Да.

Их нагнал Фред Пакстон.

— Все ли в порядке, любовь моя? — осведомился он, покровительственно обнимая жену за плечи.

— Теперь да, — улыбнулась она мужу, глазами выражая не благодарность, а скорее внутреннюю силу.

Брак у них был действительно крепкий, и недюжинная сила крылась в этой симпатичной, хрупкой с виду женщине.

Берка вновь пробрал змеистый холодок.

Теперь да.

Всё в порядке — теперь, когда Мэла Треворса больше нет.

Иногда желания сбываются — не так ли, любовь моя?


***

День быстро шел на убыль, уже сгущались сумерки. Стокс ворчливо заметил, что зима нынче держится крепко как никогда, хотя давно уже прошло зимнее солнцестояние; то ли тут в Андербери солнце выдают по особому указанию? Посещать семейство Уорденов с наступлением сумерек констебль Уотерс не рекомендовал («Народ они взбалмошный, старик в такой час к гостям без ружья и не выходит»), поэтому полисмены возвратились в гостиницу, где Стокс с Берком неприметно устроились в уголке паба и принялись за жаркое. Берк объявил о своем намерении наведаться к доктору Эллинсону, от компании детектив-сержанта вежливо отказавшись. Ему хотелось некоторое время побыть одному; Стокс хотя в целом и умел хранить в присутствии инспектора молчание, но Берк в желании сосредоточиться стороннюю компанию все равно отвергал. У хозяина гостиницы он разжился фонарем и, четко уяснив маршрут движения, пустился в дорогу к дому Эллинсонов, что примерно в миле к северу от деревни. Ночь выдалась беззвездная, и затянутое мглой небо действовало гнетуще. Когда он дошел до дома, все окна в нем были погашены — светилось только то, что под самой крышей. Громко постучав, Берк стал ждать, когда привратник откроет дверь. По истечении нескольких минут послышались легкие шаги, и он удивился, когда ему открыла сама хозяйка дома.

На миссис Эллинсон было неожиданно строгого вида синее платье — длинное, с небольшим жабо под подбородком; пожалуй, не совсем уже модное, но при росте этой женщины и ее тонких чертах сидящее с непередаваемым изяществом. Стоит ли говорить, что шарма добавляли и пронзительно-зеленые глаза миссис Эллинсон, взирающие на гостя с учтивой и слегка насмешливой вопросительностью.

— Инспектор Берк? — спросила она чуть удивленно. — Право, не ожидала. Муж и не говорил мне, что вы придете.

— Извините за вторжение, — с легким наклоном головы сказал Берк. — Я так понимаю, вашего супруга нет дома?

Миссис Эллинсон отошла на пару шагов, приглашая таким образом входить. После едва уловимой паузы Берк принял приглашение и вслед за хозяйкой дома, зажигающей по дороге светильники, прошел в гостиную.

— Мужа, к сожалению, неожиданно вызвали. Что поделать, таковы обязанности сельского врача. Думаю, он не очень надолго. Чаю?

Берк вежливо отказался.

— Я, признаться, ожидал, что мне откроет привратник или кто-нибудь из слуг, — сказал он, в то время как миссис Эллинсон, присев на диван, указала ему жестом на кресло.

— Я ее сегодня на ночь отпустила, — сказала она. — Девушка из местных, звать Элси Уорден. Вы с ней еще не встречались, инспектор?

Берк ответил, что такого удовольствия пока не имел.

— Она вам понравится, — улыбнулась миссис Эллинсон. — Многих из мужчин Элси как будто очаровывает.

И вновь Берк ощутил слегка глумливую веселость, сродни непонятному подтруниванию в свой адрес.

— Я так понимаю, в ночь кончины Мэла Треворса вы находились с ней?

Миссис Эллинсон медленно приподняла левую бровь, сочетая это с призрачной улыбкой левым краем рта, как будто от глаза к челюсти у нее тянулась ниточка, связывая эти движения.

— Я была с моим мужем, инспектор, — уточнила она.

— Проводить субботние вечера в пабе при гостинице для вас обычное дело?

— В вашем голосе читается чуть ли не осуждение, инспектор. А вы полагаете, дамы не должны выходить на публику со своими мужьями? Разве ваша супруга не составляет вам компанию в те или иные вечера?

— Я не женат.

— Ну и зря, — высказала мнение миссис Эллинсон. — Я считаю, что жены чудеснейшим образом воздействуют на своих мужей; укрощают их, если хотите. Хорошая женщина, подобно алхимикам былых времен, способна превращать свинец, коим являются большинство мужчин, в золото.

— Только алхимики в своих усилиях не преуспели, — напомнил Берк. — Свинец у них так и остался свинцом. А как по-вашему, покойного Мэла Треворса можно назвать человеком из свинца?

— Мэл Треворс был куском ржавого железа, — ответила миссис Эллинсон пренебрежительно. — На мой взгляд, теперь, когда он ляжет в землю, ей от него будет больше пользы, чем когда он по ней ходил. Теперь он, по крайней мере, будет служить пищей червям и питать собою растения. Какая-никакая, а подпитка.

На такое проявление чувств Берк предпочел не реагировать.

— У меня впечатление, что мало кто из людей поминает покойного мистера Треворса добрым словом, — сказал он. — Думаю, панегирики о нем на похоронах будут коротки.

— Лаконичность украшает сама по себе, а панегирики ему не по заслугам. У вас есть какие-нибудь гипотезы насчет того, как он мог умереть? В деревне поговаривают о каком-то диком животном, хотя мой муж такую версию поднимает на смех.

— Этот предмет у нас пока еще обсуждается, — уклонился от ответа Берк. — Однако мы отвлеклись от разговора о мисс Элси Уорден. Как я понял, в ночь, когда умер Мэл Треворс, ей стало плохо?

— Скоротечный упадок сил, — не стала отрицать миссис Эллинсон. — Я заботилась о ней как могла.

— Могу я спросить насчет причины?

— Спросите лучше Элси Уорден. Разглашать такие деликатности мне не с руки.

— Я думал, клятвой Гиппократа бывают связаны только доктора.

— У женщин тоже бывают свои обеты, инспектор. Причем я сомневаюсь, что даже Гиппократ мог бы соперничать с ними в стойкости, если б они избрали хранить молчание. Хотя мне, признаться, любопытно, кто вам рассказал про недомогание Элси Уорден.

— К сожалению, сказать этого не могу, — отозвался Берк. — У полицейских, знаете ли, тоже есть свои секреты.

— Ничего, ничего, — успокоила миссис Эллинсон. — Думаю, достаточно скоро я это выясню.

— А я вижу, Элси Уорден относится к вам с большим доверием, при вашем-то скромном стаже проживания в деревне.

Миссис Эллинсон чуть наклонила голову и посмотрела на Берка с обновленным интересом кошки, вдруг обнаружившей, что мышь, с которой она тешится, вдруг делает неожиданный, хотя и обреченный рывок на волю: хвостик надежно прижат кошачьей лапой.

— Элси сильная молодая женщина, — произнесла миссис Эллинсон с толикой осторожности, которой до этого не было. — При том что эта деревня известна своей нетерпимостью к сильным женщинам.

— Боюсь, я не вполне вас понимаю, — сказал Берк.

— Когда-то, много лет назад, здесь вешали ведьм, — сказала миссис Эллинсон. — Три женщины приняли смерть как раз в сердце этой деревни; еще несколько оказались в темнице и зачахли там. Те трое, которых повесили, до сих пор в разговорах зовутся «андерберийскими», а тела их лежат за кладбищенской оградой.

— Три камня, — вспомнил Берк.

— А, так вы их видели?

— Я не знал про них, хотя и заподозрил, что это какие-то надгробья, — сказал Берк. — Даже подивился, что за оградой еще и памятные знаки.

— Те плиты на самом деле не в память об убиенных, — со знающим видом сказала миссис Эллинсон. — На нижней стороне каждой выбит крест; крестами они лежат на земле. Суеверие, ставшее причиной казни тех женщин, преследует их и в земле.

— А откуда вам известно про кресты?

— Местные хроники. В таком уединенном месте каждый вынужден развлекаться на свой лад.

— Однако времена нынче, можно сказать, просвещенные, да и деревня уже не та, что была когда-то.

— Инспектор, вы бы назвали Мэла Треворса просвещенным?

— Я его при жизни не встречал, лишь раз поглядел на его останки. Все, что мне остается, это принимать на веру свидетельства других.

— Извините, инспектор: а почему вы все-таки не женаты? — внезапно спросила миссис Эллинсон. — Почему в вашей жизни нет женщины?

Теперь с осторожностью отвечал уже Берк.

— Видите ли, все мое основное время занимает работа, — начал он, толком даже не зная, зачем он объясняется перед этой особой (может, потому, что так можно подробнее разузнать о ней самой). — Судя по всему, я так и не встретил той женщины, которая бы мне подходила.

Миссис Эллинсон чуть подалась вперед:

— А вот я подозреваю, инспектор, что подходящей женщины для вас просто нет. Я вообще не уверена, что женщины вам нравятся. Нет-нет, не в физическом плане, — быстро добавила она, — здесь аппетиты у вас мало чем отличаются от остальных мужчин. Я о том, что вам скорее всего не нравится их умственный склад. Похоже, вы им не доверяете, а может, и презираете. Они вам непонятны, и это вызывает у вас перед ними страх. Их запросы, их эмоции, работа их тела и ума — все это вам чуждо, и по этой причине вы их боитесь, точно так же как мужчины Андербери страшились женщин, которых они заклеймили «ведьмами» и повесили унылым зимним днем.

— Миссис Эллинсон, женщин я не боюсь, — воскликнул Берк несколько более запальчиво, чем намеревался.

Прежде чем заговорить снова, она улыбнулась, и Берку вспомнилась улыбка на лице миссис Пакстон, когда она сегодня ободряла своего мужа. К дому близились шаги — судя по неровности поступи, возвращался доктор Эллинсон, — но Берк сейчас смотрел только на миссис Эллинсон, погруженный в сквозную глубину ее зеленых глаз.

— В самом деле, инспектор. Не знаю, правда ли это, — сказала она, не обращая внимания на его уязвленность. — Мне вот так не кажется. Совсем не кажется.


***

В гостиную вошел доктор Эллинсон, и после подобающего промежутка времени его супруга объявила, что уходит к себе.

— С вами, инспектор, мы, скорее всего, увидимся снова, — сказала она перед уходом. — Лично мне бы этого хотелось.

С Эллинсоном Берк провел еще с час; нового для себя он открыл немного, однако приятно было порассуждать с человеком, доподлинно сведущим в вопросах физиологии. Эллинсон предложил подвезти его до деревни, но Берк учтиво отказался, согласившись лишь на стаканчик бренди, чтобы было теплее в дороге.

О выпитом на дорожку он уже вскоре пожалел — да, бренди несомненно согревал, но вместе с тем он туманил голову, а холода для протрезвления было явно недостаточно. Раз или два, до того как выйти на дрогу, Берк запнулся и чуть не упал, так что теперь придерживался середины дороги, опасаясь канав на обочинах. Он шел всего лишь несколько минут, когда в кустах где-то справа обозначилось присутствие. Берк остановился и вслушался, но остановилось, чутко замерев в поросли, и оно. Как и Стокс, Берк был человеком городским до мозга костей и полагал, что в таких местах водится довольно много ночных животных, однако это по ту сторону кустов было весьма крупным. Возможно, барсук или лиса. Держа фонарь над собой, он продолжил движение, и тут что-то вкрадчиво скользнуло ему по пальто. Обернувшись рывком, Берк успел заметить, как что-то черное мелькнуло и скрылось в кустах слева. Дорогу оно пересекло за его спиной, так близко, что на ходу задело и его.

Берк завел руку за спину и провел по пальто. Пальцы оказались вымазаны чем-то темным и слоистым, как куски сожженной бумаги. Он поднес их ближе и изучил в свете фонаря, после чего поднес к носу и осторожно понюхал.

Пальцы действительно пахли горелым, но это была не бумага. Берку вспомнилось происшествие многолетней давности, когда он оказался в доме, охваченном огнем, и пытался извлечь оттуда уцелевших, пока крыша строения не рухнула. Он отыскал там одну только женщину, которая на момент обнаружения сильно обгорела. Снаружи возле дороги она испустила дух, а Берку помнилось, как к его рукам пристали лоскутки ее кожи, и память о том запахе с той поры никогда его не покидала. По этой причине он теперь редко ел свинину: запах жарящейся свиньи очень уж близок к смраду паленой человеческой плоти. И вот сейчас именно этим пахли его пальцы.

Берк как мог стряхнул этот налет с пальто и продолжил путь к деревне, теперь уже быстрее, а там, стуча подошвами, и вовсе перешел на бег, при этом неизбывно сознавая, что его по подлеску что-то преследует. Существо перестало за ним гнаться лишь тогда, когда он достиг пределов деревни. Озирая черноту кустов, Берк тяжело переводил дух. На мгновение ему показалось, что там внутри он сгустком тьмы различает некую фигуру, но едва он ее заметил, как она тут же исчезла. Тем не менее этот силуэт с ним оставался, а ночью он как будто видел его во сне: форму его бедер, всхолмие грудей.

Это была фигура женщины.

Показать полностью
25

Джон Коннолли. Андерберийские ведьмы

Султаны пара и тумана вихрились по перрону, превращая мужчин и женщин в сероватые призраки, а неосторожным создавая ловушки в виде небрежно поставленных чемоданов и дорожных сундуков. Ночь становилась холоднее, и на крыше билетных касс уже можно было заметить тонкий блеск изморози. Сквозь запотевшие стекла зала ожидания слабо различались люди, жмущиеся к шумным радиаторам, воняющим маслом и прогорклой пылью. В буфете пили чай из дешевых чашек с паутинкой трещин; хлебали торопливо, с причмокиванием, словно опасаясь, что фаянс сейчас растворится и обдаст одежду тепленькой, как моча, жидкостью. На руках у измотанных родителей кричали утомленные дети. Какой-то отставной майор пытался завязать беседу с двумя солдатами, но они — свежеиспеченные рядовые, уже заранее боящиеся окопов, — для разговора были не в настроении.

Сумрак дерзкой трелью просверлил свисток начальника станции, высоко над его головой качнулась лампа, и поезд начал медленно отходить, оставляя на внезапно опустевшем перроне всего двоих человек. Если б здесь был еще кто-нибудь, да к тому же наблюдательный, он бы быстро уяснил, что эти вновь прибывшие не из Андербери. Чемоданы при них были большие и тяжелые, а одеты они были по-городскому. На одном, что покрупнее и постарше, были шляпа-котелок и теплое кашне, обернутое вокруг рта и подбородка. Бурое пальто было на рукавах слегка изношено, а ботинки созданы для комфорта и долговечности, без особых реверансов моде или эстетике.

Его компаньон ростом был почти вровень с ним, но худощав и лучше одет. Короткое черное пальто; шляпы не было, и густые пряди смоляных волос вольно рассыпались по плечам (длина, честно сказать, превосходила ту, что была принята в облюбованной им профессии); яркие васильковые глаза. Его, пожалуй, можно было бы назвать красивым, если б не брюзгливо поджатый с уголков рот, придающий ему оттенок вечного недовольства.

— Стало быть, сэр, никакой торжественной встречи, — сказал тот, что старше.

Его звали Артур Стокс, и был он весьма горд зваться детектив-сержантом — по его мнению, самой великой полицейской силы на свете.

— Местные всегда недовольны, когда им приходится получать помощь из Лондона, — сказал второй полицейский.

Этого звали Берк, и он носил звание инспектора Скотленд-Ярда, если слово «звание» здесь уместно. Судя по выражению его лица, слово «звание» сейчас вполне можно было заменить словом «бремя».

— То, что нас приехало двое, для них не подразумевает двойной благодарности.

Они прошли через вокзал и вышли к дороге, где возле пошарпанного авто топтался человек.

— Вы джентльмены из Лондона? — встретил он их вопросом.

— Они самые, — ответил Берк. — А вы кто будете?

— Я Крофт. Меня за вами прислал констебль. Он сам сейчас занят. Местные газетчики. Понаслали на нас, тоже из Лондона.

Берк посмотрел с хмурой озабоченностью.

— Ему было сказано до нашего приезда не делать никаких комментариев, — напомнил он.

Крофт потянулся за их чемоданами.

— Как он, интересно, сможет им сказать, что ему запрещено говорить, если ему запрещено говорить? — спросил он и, довольный своим каламбуром, подмигнул Берку.

Сержант Стокс еще ни разу не видел, чтобы кто-нибудь подмигивал инспектору полиции; идеальным кандидатом для такого подмигивания Крофт ему не показался.

— Мне кажется, верно подмечено, сэр, — пробурчал он и для проформы добавил: — Вам не кажется?

Берк поглядел на сержанта взглядом, подразумевающим много чего, но вряд ли чего-нибудь лестного для окружающей его компании.

— На чьей вы стороне, сержант?

— На стороне закона и порядка, сэр, — отчеканил Стокс. — Сугубо закона и порядка.


***

Панический страх перед ведовством охватывал Европу на протяжении трех столетий, начавшись в пятнадцатом веке и завершившись со смертью в 1782 году швейцарки Анны Гёльди, последней в Западной Европе женщины, казненной за ведовство. В целом за него поплатились жизнью от пятидесяти до ста тысяч человек, из которых восемьдесят процентов составляли женщины, в основном пожилого возраста и низкого достатка. Сильнее всего эти темные страсти бушевали на территории Германии (примерно половина всех смертей). В Англии погибло примерно полтысячи, а вот в Шотландии эта цифра была вдвое выше ввиду не особого смущения шотландских судов перед пытками как средством дознания; сюда же можно прибавить и маниакальную подозрительность молодого монарха Якова VI. Самым обстоятельным руководством по выявлению, выбиванию признательных показаний и конечной расправе над ведьмами стал печально известный «Malleus Maleficarum» — «Молот Ведьм» — совместное детище немецкого монаха-доминиканца Генриха Крамера и декана теологии Кельнского университета Якоба Шпренгера. Крамер и Шпренгер были единодушны во мнении, что семя ведовства зиждется в самой природе женского пола. Женщины духовно, умственно и эмоционально слабы, а также подвержены похоти. Эти фундаментальные изъяны находят свое крайнее выражение в ведовстве.

Н аступление Реформации не особо повлияло на развенчивание этих представлений. Даже, пожалуй, наоборот: любая маломальская терпимость к так называемым «ведьмам» из сельской глубинки, существовавшая до этого, стала беспощадно вытаптываться вместе с прочими проявлениями старых языческих традиций; даже человеколюбец Мартин Лютер призывал сжигать женщин на кострах как ведьм.

Лишь в 1736 году вышел официальный указ убрать из свода законов Англии статью за колдовство — почти через сто двадцать лет после захвата, судилища и казни трех женщин, известных как Андерберийские ведьмы.


***

Лондонских полицейских чинов Крофт доставил в центр деревни Андербери, где они обосновались в паре небольших, но теплых комнат в тыльной части гостиницы с романтическим названием «Винтаж». Когда гости привели себя в порядок и подкрепились сандвичами, их отвезли к местному гробовщику. Там их ждал сельский врач Эллинсон, а также единственный представитель местной полиции констебль Уотерс. Эллинсон был молод, а в Андербери переехал недавно вместе с семьей, после смерти своего дяди, прежде имевшего дело с рождениями, болезнями и иными проявлениями бренной жизни в районе. При движении Эллинсон слегка прихрамывал (сказывался перенесенный в детстве полиомиелит, уберегший его от воинской повинности во Франции). Уотерс, по мнению Берка, был типичным деревенским блюстителем порядка: осторожный, но не педант, с врожденной сметкой, но не выросшей еще до уровня мудрости.

Сейчас все четверо стояли перед гробовщиком, состоящим, казалось, сплошь из складок и морщин. Он неторопливо снял простыню с лежащего на каменной скамье тела.

— Мы с ним пока ничего особо не делали, ждали, пока из Лондона приедете вы, — пояснил он. — Хорошо, что погода холодная, а иначе бы он подпортился сильнее, чем уже успел.

Открывшийся взору труп принадлежал мужчине чуть за сорок, с плотным сложением человека, днем усердствовавшего в поле, вечером за столом, а ночью в пабе. Его черты, точнее то, что от них осталось, посерели, а по запаху чувствовалось, что внутри уже набирает силу разложение. Лицо уродовали длинные вертикальные борозды ран, то же самое на груди и на животе. Раны были глубоки и пронизывали тело до самых внутренностей, которые были ясно видны. Из двух прорезов, словно личинки какого-нибудь гнусного паразита, торчали изорванные кишки.

— Его звали Малькольм Треворс, или просто Мэл, — сказал Уотерс. — Жил один, семьи и жены не было.

— Боже правый, — вздохнул Стокс. — Вид такой, будто его искромсал зверь.

Берк кивком отослал гробовщика, сказав, что в случае надобности его позовут. Тот, сутуля плечи, тихо вышел; если его и задевало такое выдворение, то благодаря своей недюжинной опытности он не показал виду.

Когда дверь в морг закрылась, Берк повернулся к доктору:

— Вы его осмотрели?

Эллинсон покачал головой:

— Только поверхностно. Не хотелось мешать следственным действиям. Но с ранами я ознакомился достаточно близко.

— И?

— Если это сделало животное, то я затрудняюсь сказать какое.

— Мы разослали запрос по циркам и зверинцам этой округи, — сказал констебль Уотерс. — Скоро выяснится, не сбежал ли у хозяев кто-нибудь из зверей.

Берк кивнул, однако было ясно, что слова Уотерса заинтересовали его мало. Его внимание оставалось на Эллинсоне.

— Чем вызваны ваши слова?

Доктор склонил над мертвецом голову и указал на некоторую взлохмаченность по краям основных ран.

— Вы видите это? В отсутствие каких-либо иных свидетельств я бы сказал, что эти борозды оставлены большими пальцами с длинными ногтями.

Он поднял руку, слегка скрючив пальцы, как будто держа в них мяч, после чего медленно провел ими по воздуху.

— Глубокие раны исходят от пальцев, — вслух предположил он. — А добавочные, угловые надрезы от большого пальца.

— Ну а не мог кто-нибудь применить к нему, скажем, фермерский инвентарь? — задал вопрос Стокс.

Сержант был лондонцем до мозга костей, и знание деревенского быта, вероятно, исчерпывалось у него мытьем овощей, перед тем как пустить их на готовку. Тем не менее у него было достаточно здравое подозрение, что если открыть любой амбар между этой местностью и Шотландией, то там внутри обнаружится острых предметов достаточно, чтобы настругать ломтями целый взвод таких, как Треворс.

— Не исключено, — сказал Эллинсон. — Хотя я не специалист по орудиям крестьянского труда. Надо бы осмотреть тело поподробней; глядишь, что-нибудь и обнаружится. С вашего позволения, инспектор, я бы хотел произвести вскрытие. Более детальное изучение ран должно многое разъяснить.

Вместо ответа Берк снова склонился над трупом, на этот раз глядя ему на руки.

— Вы можете дать мне лезвие потоньше? — спросил он.

Эллинсон вынул из своего саквояжа скальпель и подал его полисмену. Берк аккуратно просунул его мертвецу под ноготь правого указательного пальца и ковырнул.

— Дайте мне что-нибудь, куда поместить пробу.

Эллинсон подал склянку для хранения препаратов, и Берк соскреб осадок из-под ногтя туда. То же самое он поочередно проделал с каждым из ногтей правой руки, пока в склянке не оказалось несколько мелких кусочков материи.

— Что это? — спросил констебль Уотерс.

— Ткань, — ответил Эллинсон. — Кожа, не мех. Крови очень мало. В сущности, ее и нет.

— Он защищался, — заметил Берк. — Кто бы там на него ни нападал, на нем остались отметины.

— В таком случае он давно уже скрылся, — рассудил Уотерс. — Человек, исполосованный шрамами, не стал бы ошиваться поблизости, напрашиваясь на разоблачение.

— Пожалуй, нет, — не стал возражать Берк, — но все равно это уже зацепка. Вы можете отвести нас туда, где было обнаружено тело?

— Сейчас? — спросил Уотерс.

— Да нет, лучше утром. В таком тумане мы рискуем затоптать любую улику, если только она не запропастилась уже сейчас. Доктор, когда вы, по-вашему, сможете окончить осмотр?

Эллинсон снял пиджак и стал закатывать рукава.

— С вашего позволения, приступлю прямо сейчас. К утру рассчитываю знать больше.

Берк посмотрел на сержанта.

— Что ж, ладно, — сказал он. — Пока расходимся, а завтра предлагаю собраться в девять. Благодарю вас, джентльмены.

На этом они расстались.


***

Деревня Андербери насчитывала от силы пятьсот душ, из которых половина проживала на мелких фермах в стороне от самой деревни с ее церковью, гостиницей и горсткой лавок, все расположенные у перекрестка дорог, в сердце Андербери. Заезжий гость может подметить, что центральный пятачок, на котором сходились две дороги, значительно крупнее, чем можно ожидать. В поперечнике он составляет примерно шестьдесят футов, а центр его поднимается, образуя круглый травянистый бугор вроде клумбы, только без цветов. Чтобы как-то смягчить его унылость, на нем установили статую герцога Веллингтона, но ее дешевый камень начал со временем крошиться, отчего каменный облик герцога постепенно обрел сходство с больным проказой или какой другой неприличной в обществе болезнью.

Для того чтобы понять причину возникновения того круга не перекрестке, требуется знание местной истории, чем похвастаться может разве что пара-тройка заезжих визитеров. Когда-то Андербери была гораздо более густонаселенным местом, чем в наши дни, да к тому же слыла крупным пересечением торговых путей в этой части графства. О тех былых днях до сих пор напоминает сельский рынок, что собирается по субботам среди поля на восточной стороне деревни, хотя в прошлом (да и в настоящем тоже, только не в Андерберри) такие рынки традиционно собирались в самом центре деревень. Здесь эта практика пресеклась во второй половине восемнадцатого века, когда Андербери стала центром самого крупного процесса над ведьмами, когда-либо предпринятого на Британских островах и до, и после.

Как и зачем в Андербери явились ведьмоискатели, остается неясным, хотя возможным толчком к тому могла послужить вспышка заболеваний среди деревенских детей. На протяжении всего одной недели там умерло пятеро младенцев — все как один первенцы мужского пола, — и подозрение пало на тройку женщин, недавно обосновавшихся в Андербери. Кто они и откуда взялись, толком неизвестно; сами они называли себя вольными сестрами, а до этого обитали в Чипсайде. Старшая из них, Эллен Друри, была повитухой, взявшись в деревне за эти обязанности после того, как здесь внезапно утонула ее предшественница, некая Грэйс Полли. Эта самая Эллен Друри и помогла появиться на свет тем младенцам мужского пола, что впоследствии умерли, и на нее немедленно было указано, что она при появлении на свет наложила на них проклятие. Требования арестовать этих женщин и провести дознание раздавались все громче, однако за свое недолгое пребывание в Андербери сестры успели снискать себе популярность у местных селянок своей умелой работой со снадобьями и травами. Эту троицу можно назвать еще и «протофеминистками»: жертв привычного в ту эпоху насилия со стороны мужей и родственников по мужской линии они учили противостоять такому обращению, так что целый ряд мужчин претерпел в своем доме осаду от оравы воинственно галдящих женщин, неизменно возглавляемых Эллен Друри и как минимум одной из ее сестер. Был и еще один случай: один из фермеров по имени Броуди, особо лютый к своей жене, а заодно и к дочерям, возвращаясь как-то вечером с поля, был так жестоко избит, что думали, он уже не жилец. Впоследствии Броуди отказался поименно назвать нападавших, хотя витавшая по деревне молва гласила, что сестры Друри в ту ночь в деревне отсутствовали, а на их посохах потом были якобы заметны следы крови — спрашивается, чьей же, как не Броуди? По жертве нападения, признаться, слез никто не лил (у него отнялась правая рука и повредилась речь), но такое положение дел продолжаться, безусловно, не могло. Смерть младенцев дала жителям деревни искомый повод, и вот из Лондона по королевскому указу отправились двое искателей ведьм, чтобы провести тщательное дознание.

О методах тех дознавателей говорить особо не приходится — они изложены в целом ряде источников. Ограничимся тем, что сестры Друри подверглись допросу с пристрастием, а с ними и еще десяток женщин из деревни, из которых две были замужем, три уже дряхлые старухи, а одной не было еще и двадцати. На их телах были найдены «отметины» — сочетания родинок и бородавок, специфические складки кожи в интимных местах, — которые были истолкованы как признаки их дьявольской натуры. Молодая девица под угрозой пытки созналась в практике ведовства, а также что видела, как Эллен Друри готовит зелье, изъявшее жизнь из новорожденных младенцев. Она же сказала дознавателям, что три женщины вовсе и не сестры, хотя их подлинные имена ей неизвестны. Наконец она живописала гульбища, что происходили на дому у тех женщин; в них якобы принуждали участвовать и ее саму, говорили изменнические богопротивные речи про святую Церковь и даже про самого короля. С таким вот признанием женщины предстали перед окружным судом, и им был вынесен приговор.

18 ноября 1628 года сестры Друри были повешены на деревенской площади в Андербери, а их останки закопаны в неозначенном месте к северу от кладбища, непосредственно за оградой. Та же участь была уготована и их сообвиняемым, но вмешательством королевского врача, сэра Уильяма Гарви, заинтересовавшимся природой «дьявольских отметин», якобы выявленных на телах осужденных, те женщины были переправлены в Лондон, где повторно предстали перед Тайным Советом, среди членов которого насчет их участия возникли разногласия. Затеялся вялый диспут. Пока он длился, пятеро из обвиненных умерли в заточении, а те, кто выжил, лет через десять были тихо выпущены и остаток своих дней провели в нищете и бесчестье.

Эллен Друри взошла на эшафот последней. Говорят, даже в преддверии смерти ее немигающий взор был вперен в истязателей, пока кто-то из родственников Броуди не метнул в нее горшок с горящей смолой. Волосы и рубище на женщине вспыхнули, лопнули глаза в глазницах, и мир ее померк навеки.


***

Доктор Эллинсон до глубокой ночи корпел над изучением ран, оставленных на теле Мэла Треворса. Самая крупная из них, поведал он за завтраком в гостинице Берку и Стоксу, шла внутри от живота до самого сердца, аж в пяти местах пронзенного чем-то, напоминающим длинные когти. На этом месте разговора сержант Стокс временно утратил аппетит к своему бекону.

— Вы хотите сказать, что человеческая пятерня вот так прошила тело? — спросил Берк, сопроводив свой вопрос жестом.

— Получается так, — пожал плечами врач. — Я пристально изучил его в расчете, что смогу найти какой-нибудь обломок ногтя, но безуспешно. Что, с учетом данных обстоятельств, весьма удивительно. Прорвать таким образом человеческие внутренности не так-то легко, и ногти скорей всего бы не выдержали. Из чего невольно напрашивается вывод: или ногти на руке были необычайной крепости, или же они каким-то образом были искусственно усилены — скажем, насадкой съемных металлических когтей.

Сколь-либо пополнить совокупную сумму сведений доктор не мог и по велению своей жены ретировался спать. Жена, как выяснилась, прибыла, чтобы сделать кое-какие покупки и препроводить своего усталого супруга домой. Внешности она была необычайной — высокая блондинка с пронзительными и несколько странными зелеными глазами: свет отражался в них словно в изумрудах, инкрустированных хрусталинками слюды. Звали ее Эмили, и прежде чем она повела своего мужа к двери, Берк сумел обменяться с ней всего парой фраз.

— Спасибо вам за помощь, — поблагодарил он, в то время как врач застегивал возле крыльца гостиницы пальто, а его жена подзадержалась внутри обменяться любезностями с дочерью хозяина заведения.

— Прошу прощения, что не смог больше ничем пригодиться, — сказал Эллинсон. — Дело хотя и мрачное, но весьма интригующее, так что чуть погодя хотелось бы взглянуть на Треворса еще разок, пока он не перешел под нежную опеку гробовщика. Может статься, я от усталости все же упустил какие-нибудь детали, способные оказаться полезными.

Берк кивнул, отстраняясь, чтобы дать пройти миссис Эллинсон.

И тут произошло нечто крайне любопытное. Прямо напротив Берка находилось зеркало с рекламой какого-то сорта виски, с которым он не был знаком. В темно-серебристой глубине зеркала Берк четко различал себя, а также проходящую мимо Эмили Эллинсон, но из-за какого-то, видимо, дефекта поверхности ее отражение перемещалось несколько медленней, чем она сама, и Берк готов был поспорить, что отражение как будто повернулось к нему лицом, хотя сам оригинал шагал, четко глядя перед собой. Но и это не все. В ту самую секунду то, повернутое лицо принадлежало не Эмили Эллинсон — удлиненное и будто тронутое тленом, с черной дырой вместо рта и местами странно обугленное, со следами сажи в мерклых глазницах. Тут миссис Эллинсон вышла вместе с мужем за пределы зеркала, и видение кануло. Берк подшагнул к зеркалу и увидел, что оно мутное и потускнелое, чего, собственно, и следует ожидать от носителя дешевой рекламы. Поверхность зеркала была в щербинках и мутных пятнах, так что у Берка даже собственное лицо пузырилось и мерцало переливами света как в балаганном паноптикуме. Тем не менее внутрь просочился тревожный холодок, и даже вид спокойно сопровождающей мужа миссис Эллисон не успокаивал — прихрамывая на ходу, доктор чуть ли не облокачивался об нее для поддержки.

На улочках Андербери тем утром почти не попадалось мужчин возрастом младше пятидесяти, что едва ли можно назвать необычным. Большинство городков и деревень сильно убыли в плане молодого мужского населения, и нет сомнений, что даже с окончанием затянувшихся военных действий пройдет много, много лет, прежде чем в местах вроде Андербери количественное несоответствие полов как-то уравняется.

Берк возвратился к детектив-сержанту. К остывшим остаткам своего завтрака он больше уже не притрагивался.

— Что-нибудь не так, сэр? — подняв глаза, спросил сквозь еду Стокс, у которого с уходом врача аппетит быстро восстановился.

— Да ничего, просто усталость, — отмахнулся Берк.

Стокс кивнул и макнул в подливу кусочек тоста. Завтраком он остался доволен; может, не так хорош, как домашняя еда, которой его потчует миссис Стокс, но все равно достойно. Милая женушка нередко намекала ему, что инспектору Берку, пожалуй, не мешало бы малость поправиться, только вот Берк никак не принимал приглашений отужинать. Стокс вполне себе понимал, что под деликатным «поправиться» его женушка имела в виду, что инспектору надо бы жениться, чтобы он мог как следует обосноваться за столом, обильно уставленным готовкой своей жены; но у инспектора на женщин, похоже, времени особо не было. Он жил один со своими книгами и своей кошкой, и хотя в своих отношениях с дамами был неизменно куртуазен (даже с теми из них, кому подобает зваться «ночными бабочками»), все равно в компании с ними держал легкую, слегка натянутую дистанцию. Стоксу, который одинаково легко вписывался в компанию обоих полов, такое существование казалось немилосердно одиноким, однако работа в полиции научила его пониманию различий между людьми, вкупе со сложностями, лежащими даже за самым, казалось бы, беспечно-великосветским бытием. К инспектору Стокс испытывал доподлинное уважение и чуть ли не любовную приязнь. Полицейский из него просто замечательный. Стокс гордился служить бок о бок с ним, ну а его частная жизнь — дело сугубо его и никого больше.

Берк встал и потянулся за своим пальто, висящим на стенном крючке.

— Надо бы немного подышать, — сказал он. — Поглядеть, где окончил свою жизнь Мэл Треворс.


Окончание в отдельном посте.

Показать полностью
42

Джон Коннолли. Демон мистера Петтингера

Епископ был похож на скелет с длинными, без морщин пальцами и выступающими руслами вен, извилисто струящимися по бледной коже словно древесные корни по снежному покрову. Лысая как коленка голова сужалась на темени в шишак; лицо было скрупулезно выбрито или же не имело волос в принципе, что лишний раз указывало на подавление плотских аппетитов. Облачен епископ был исключительно в пурпурные и багряные тона, сразу после белого воротничка, покоящегося на шее подобием сползшего нимба. Когда он встал для приветствия, текучие складки одежд смотрелись таким контрастом бледной остроте головы, что мне на ум невольно пришло сравнение с окровавленным кинжалом. Я неотрывно глядел, как пальцы его левой руки медленно и тщательно обвивают чашечку трубки, а правая нежно уминает в нее табак. Было что-то поистине паучье в том, как скрытно шевелятся его пальцы. Пальцы епископа мне не понравились, да раз уж на то пошло, мне не понравился и сам епископ.

Мы сели у противоположных сторон мраморного камина в его библиотеке, зарешеченный огонь которого был единственным источником света в обширном помещении, пока епископ не зажег спичку, которую поднес к своей трубке. Это действие как будто подчеркнуло глубину его глазниц и придало желтоватый оттенок белкам его глаз. Я смотрел, как при затяжках впадают его щеки, и когда сосущие движения стали мне непереносимы, я перевел взгляд на тома, расположенные на полках. Подумалось: сколько из этих книг епископ прочел. Он показался мне человеком из тех, кто книги недолюбливает, исподволь порицая семена крамолы и вольнодумства, которые они могут посеять в умах не столь вышколенных, как у него.

— Каково ваше самочувствие, мистер Петтингер? — спросил епископ, когда трубка, к его удовольствию, раскурилась.

Я поблагодарил его за заботу и ответил, что с некоторых пор чувствую себя гораздо лучше. У меня еще оставались некоторые нелады с нервами, и ночами я, бывало, метался во сне от грохота канонады и суеты крыс в окопах, но рассказывать об этом сидящему напротив человеку было бессмысленно. Были такие, кто возвращался в гораздо большей степени распада, чем я, с телами изувеченными, а умом, разбитым вдребезги, словно хрустальная ваза. Я каким-то образом умудрился сохранить все свои конечности, а отчасти и рассудок. Мне нравилось полагать, что Бог, по всей видимости, оберегает меня во всех моих перипетиях, даже когда складывалось впечатление, что Он повернулся к нам спиной и бросил нас на произвол судьбы, а в наиболее беспросветные моменты казалось, что Он давно меня отверг, если вообще когда-либо существовал.

По большому счету, людские воспоминания странны. Столько ужасов было перенесено среди нечистой плоти и грязи, что даже выбирать какой-нибудь конкретный казалось почти абсурдом, словно можно создать некую шкалу, в которой расположить по нисходящей преступления против человечности по силе их воздействия на индивидуальную психику. И тем не менее мысленно я раз за разом возвращался к стайке солдат на плоском, топком от слякоти пейзаже, над которым торчал один-единственный ствол черного, сожженного орудийным обстрелом дерева. У кого-то из солдат вокруг рта еще виднелась кровь, хотя они были притоплены в слякоти настолько, что сложно сказать, где здесь заканчивались люди и начиналась непролазная грязь. Их обнаружили в воронке от снаряда наступающие войска после того, как ожесточенный бой привел к небольшому смещению наших позиций: четверо британских солдат согнулись над свежим трупом пятого, работая над ним руками и отпластывая от костей куски теплого мяса, которые они жадно запихивали в рот. Убитый солдат был германским, но это, в сущности, не важно. Каким-то образом эта четверка дезертиров умудрилась существовать на протяжении недель на ничейной территории меж двух боевых порядков, кормясь телами убитых.

Суда как такового не было, не было и протокольной записи их казни. Бумаг при них давно не имелось, а свои имена перед оглашением приговора они назвать отказались. Их вожаку — во всяком случае, тому, к чьему верховодству они явно склонялись, — было за тридцать, а самому молодому не было еще и двадцати. Мне было разрешено сказать несколько слов от их имени, попросить о снисхождении за содеянное. Я стоял от них сбоку, читая молитву, а они стояли с завязанными глазами. И в это время их старший мне сказал:

— Я его вкусил. Отведал Слово, ставшее плотью. Теперь Бог во мне, а значит, я Бог. Вкус был ничего. Вкус крови.

Затем он повернулся лицом к наставленным винтовкам, и его неназванное здесь имя открылось небесной канцелярии. «Я Бог… я вкусил… с кровью», — этим я с епископом тоже решил не делиться. Я вообще не был уверен в воззрениях епископа касательно Бога. Порою я подозревал, что понятие о Вседержителе — не более чем удобный способ держать массы в узде, дающий утвердить собственное главенство. Сомневаюсь, что его теологические взгляды когда-либо выходили за пределы интеллектуальных поединков за бокалом хереса. Как бы этот человек вел себя в грязи окопов, я не знаю. Может статься, он бы там выжил, но только за счет остальных.

— Как вам ваша должность при больнице? — поинтересовался он сдержанно-учтивым тоном.

Как и со всеми изречениями епископа, тут, перед тем как отвечать, надо было понять скрытый подтекст фразы. Так, при ответе на предыдущий вопрос епископа я чувствовал себя сравнительно благополучно, хотя на самом деле это обстояло не совсем так. Сейчас он интересовался армейским госпиталем в Брэйтоне, к которому меня приписали по возвращении с войны. Я справлял должностные обязанности клирика для тех, кто лишился конечностей или рассудка, пытаясь смягчить их боль и внушить, что Бог по-прежнему с ними. Но в то же самое время, будучи номинально членом госпитального персонала, я ощущал себя в такой же мере пациентом, как и они, поскольку тоже нуждался и в пилюлях для сна и имел иногда доступ к более тонкого плана «головным целителям», пытаясь восстановить свой давший трещину разум.

В Англию я вернулся вот уже как полгода. Все, чего я хотел, так это какого-нибудь спокойного места, где я мог бы содействовать нуждам моей паствы, предпочтительно такой, что не одержима стремлением вышибить мозги из паствы кого-то другого. Епископ располагал властью дать мне желаемое, если на то будет его воля. Я не держал сомнений, что ему вполне хватало проницательности чувствовать мою к нему антипатию, хотя и понимал, что мои чувства заботят его мало. При всем прочем, он по крайней мере не имел привычки позволять своим эмоциям или эмоциям остальных влиять на его решения.

Его вопрос по-прежнему витал в воздухе между нами. Если сказать ему, что госпиталем я доволен, он может перевести меня на более трудный пост. Скажу, что недоволен, — и мне гарантировано пребывание здесь до скончания моих дней.

— Я надеялся, что для меня у вас найдется приход, — ответил я, предпочитая ответ под совершенно иным углом. — Мне не терпится возобновить окормление паствы.

Епископ взмахнул своими паучьими пальцами.

— Всему свое время, мистер Петтингер, всему свое. Прежде чем бегать, необходимо научиться ходить. Мне бы хотелось для начала, чтобы вы утешили страждущего члена нашей собственной общины. Вы, полагаю, наслышаны о Четуин-Дарк?

О да. Четуин-Дарк был небольшим приходом в паре миль от юго-западного побережья. Один священник, ничтожно малое число прихожан, да и жизнь не самая отрадная. Но церковь там была уже давно. Очень давно.

— В настоящее время приходом заведует мистер Фелл, — сказал епископ. — Несмотря на многие восхитительные свойства, в прошлом он прошел через свои трудности. И Четуин-Дарк был назначен ему подходящим местом для… выздоровления.

Истории о мистере Фелле я тоже слышал. Его путь по наклонной был весьма живописен, включая алкоголизм, необъяснимые пропуски служб и невнятные тирады с амвона во время тех служб, которые он не забыл посетить. Как раз последнее и сыграло решающую роль в его отрешении, так как, являя свои спорные качества на публике, он вводил в смущение епископа, который превыше всего ценил в людях достоинство и благопристойность. Наказанием для мистера Фелла стала отсылка в приход, где внимать его бредням могли лишь немногие, хотя сомнения нет, что епископ оставил в Четуин-Дарк наушников, которые держали его в курсе насчет выходок сумасбродного пастора.

— Мне рассказывали, что он перенес кризис веры, — сказал я.

Епископ заговорил не сразу:

— Он искал доказательство тому, что может быть постигнуто через одну лишь веру, и когда этого доказательства не последовало, он начал подвергать сомнению все. Возникло предположение, что в Четуин-Дарк он отыщет место, где можно исцелить свои сомнения и вновь открыть в себе любовь к Богу.

Слова сыпались из него с сухим шелестом, как песок из раковины.

— Однако складывается ощущение, что мы ошибались, полагая, что мистер Фелл в сравнительном уединении способен исцелиться. Мне докладывают, что он начал вести себя еще более странно, чем обычно. Слышал, он начал запирать церковь. Изнутри. Он же затеял делать в ней какой-то ремонт, для которого не готов ни по состоянию здоровья, ни по складу характера. Конгрегации стало известно, что он там внутри что-то копает, долбит камни, хотя досконально известно, что в самой часовне нет никаких явных признаков повреждения.

— Так каких действий вы от меня ожидаете? — спросил я.

— Вы поднаторели в искусстве воздействия на сломленных людей. О вашей работе в Брэйтоне я слышал хорошие отзывы, которые позволяют мне надеяться, что вы, вероятно, готовы к возвращению на службу в более привычном, мирском смысле. Пусть это будет вашим первым шагом к жизни, которой вы испрашиваете. Я хочу, чтобы вы побеседовали с вашим братом-клириком. Утешьте его. Попытайтесь понять его нужды. Если необходимо, усмирите: я хочу, чтобы эти его выходки прекратились. Вы меня слышите, мистер Петтингер? Я не хочу дальнейших проблем со стороны мистера Фелла.

На этом аудиенция закончилась.


* * *

Назавтра в Брэйтон прибыла моя замена: молодой человек, которого звали мистер Дин, еще со звоном в ушах от инструкций своих наставников. После часа, проведенного в палатах, он удалился в уборную. Когда он оттуда наконец возвратился, лицо его заметно побледнело, а рот он то и дело отирал носовым платком.

— Ничего, привыкнете, — подбодрил я его, хотя было понятно, что этого с ним не произойдет. Как, по совести, не произошло и со мной.

Интересно, через какое время епископ будет вынужден заменить самого мистера Дина.


* * *

Поездом я прибыл в Эванстоу. Здесь меня поджидал организованный епископом автомобиль, на котором я и добрался до Четуин-Дарк, в десятке миль к западу. У входа в сад мистера Фелла шофер небрежно со мной распрощался. Накрапывал дождь, и на дорожке к дому священника я ощущал солоноватый запах близкого моря. В отдалении постепенно угасало гудение автомобиля, едущего обратно в Эванстоу. За садом священника еще одна дорожка из плитняка вела к самой церкви, ясно различимой на фоне вечернего неба. Она стояла не посреди деревни, а в полумиле за ней, и вблизи к ней не прилегало никаких строений. Когда-то эта церковка была католической, но во времена Генриха VIII впала в немилость и лишь потом возродилась в новой вере. Небольшая, почти примитивная с виду, она по-прежнему хранила в себе что-то римское.

В глубине дома горел свет, однако на мой стук никто не открыл. Тогда я тронул дверь — та приоткрылась легко, открывая взору деревянный коридор, ведущий прямиком на кухню, а оттуда пролет лестницы вел направо, с поворотом налево в гостиную.

— Мистер Фелл? — окликнул я, но ответа не последовало.

На кухонном столе лежал накрытый льняной салфеткой хлеб, а рядом с ним стоял кувшин с пахтой. Обе комнаты вверху пустовали. Одна была опрятна, с заботливо сложенными одеялами в ногах недавно заправленной постели, в другой же были раскиданы одежда и объедки. Простыни на кровати стирались бог весть когда, и от них припахивало немытым стариковским телом. Окна были в паутине, а на полу в углах виднелись зернышки мышиного помета.

Однако внимание мое привлек письменный стол, поскольку именно он и то, что на нем лежало, некоторое время составляло для мистера Фелла главный интерес. Убрав со стула нестиранную, в пятнах рубашку, я сел и стал изучать то, что было на столешнице. В обычных обстоятельствах я не дерзнул бы вот так бесцеремонно вторгаться в приватный мир другого человека, но мой долг значился перед епископом, а не перед мистером Феллом. Его дело было уже проиграно. И я не хотел, чтобы мое последовало той же дорогой.

Три старых манускрипта, столь пожелтелые и ветхие, что написанное на них выцвело почти полностью; при этом среди общей бумажной неразберихи они занимали почетное место по центру. Они были на латыни, но шрифт был вовсе не витиеватым, а аккуратным и строгим — можно сказать, почти деловым. В конце, рядом с неразборчивой подписью, виднелось несколько более темное пятно. Походило оно на старую, высохшую кровь.

Документы выглядели неполными, отдельные места в них отсутствовали или были неразборчивы, однако мистер Фелл добросовестно перевел то, что сохранилось. Своим аккуратным почерком он выписал три оставшиеся секции, первая из которых относилась к фундаменту изначальной церкви конца прошлого тысячелетия. Вторая, как оказалось, описывала местоположение конкретного каменного сооружения на полу, изначально обозначенного как некое захоронение. Рядом находился оттиск на тонкой бумаге, открывающий дату — «AD 976»[?], — и лаконичный крест, за которым различалось какое-то орнаментальное изображение. По бокам от вертикальной планки креста я различил два глаза, а горизонтальная перекрещивала грозный зев, как будто бы сам крест покоился на лице, что находилось под ним. Череп обрамляли ниспадающие волосы, а глаза были гневно расширены. Назвать это лицо человеческим было нельзя. Оно напоминало скорее горгулью, только проказливость в чертах отсутствовала, замененная беспросветной злобой.

Я обратился к третьей части кропотливого труда мистера Фелла. С этим разделом ему, судя по всему, пришлось тяжелее всего. Тут и там в переводе виднелись пробелы или значились слова с вопросительными знаками, но те места, в которых переводчик был уверен, были подчеркнуты. Среди них значились слова «entombed» и «malefic»[?]. Но одно из них в тексте попадалось наиболее часто, и его мистер Фелл в своем переводе акцентировал особо.

Слово это было «dаетоn». Свою сумку я оставил во второй, незахламленной комнате, вернулся туда и поглядел в окно. Оно выходило на часовню, и там виднелся свет, неяркий и мутноватый. Какое-то время я смотрел, как он помаргивает, после чего спустился вниз и, вспомнив, что мистер Фелл возымел привычку запираться в церкви, поискал и нашел в небольшой кладовке пыльную связку ключей. Держа их в руке, с вешалки рядом с дверью я снял зонтик и, вооруженный всем этим, направил свои стопы к дому Божьему.

Передний вход оказался заперт, и через щель в притолоке было видно, что изнутри задвинут засов. Тогда я громко постучал и позвал мистера Фелла по имени, но мне никто не ответил. Я направился к задней стороне церкви, и тут возле восточной стены, только низко, как будто б даже из-под земли, до моего слуха донесся тихий шум. Это был определенно звук копания — неторопливого, дюйм за дюймом. Вместе с тем, вслушиваясь, я не мог уловить использование каких-либо орудий, словно бы работа осуществлялась руками. Ускорив шаг, я подошел к задней двери и стал подбирать к скважине нужный ключ, пока замок наконец не щелкнул и я не оказался в алькове часовни с резными головами на карнизах. Пока я там стоял, до моих ушей снова донеслись звуки копающей лопаты.

— Мистер Фелл? — подал я голос и удивился тому, что мой голос застрял в глотке, так что наружу вышел какой-то нелепый кряк. Я попробовал снова, на этот раз громче:

— Мистер Фелл!

Шум внизу прекратился. Я с трудом сглотнул и двинулся в сторону висящего на крюке фонаря, и шороху моих шагов по каменному полу вторило тихое эхо. Влага на моем языке имела солоноватый привкус крови.

Первое, что я увидел, это дыра в полу, возле которой стоял еще один фонарь, почти уже без масла, так что помаргивающий фитиль в нем едва светил. Ряд крупных камней сверху были сняты и помещены к стене, оставляя брешь, достаточную для того, чтобы протиснуться одному человеку. Я обнаружил, что один из камней — это прототип того оттиска у мистера Фелла на столе. Камень хотя и был истерт, лицо за крестом различалось вполне ясно, и то, что я принимал за ниспадающие волосы, оказалось изображением языков огня и дыма, так что крест как бы выжигал на этом существе клеймо.

Жерло дыры было темным и полого сходило вниз, и мне показалось, что там внизу я различаю еще один источник света. Я собирался снова окликнуть священника по имени, но тут копание возобновилось, на этот раз с большей интенсивностью, и от этого звука я испуганно отпрянул назад.

Масляный фонарь на полу был уже на полном издыхании. Я снял тот, что висел на крюке, и опустился возле бреши на колени. Снизу до меня донесся запах: нестойкая, но вполне очевидная вонь гниющего мяса. Из кармана я вынул носовой платок и прижал его к носу и рту. Затем я сел на закраину дыры и стал плавно спускаться.

Брешь была узкой и покатой; на протяжении нескольких футов я чувствовал, что скольжу по камню и притоптанному грунту, фонарь держа перед собой, чтобы он случайно не задел свода. Мелькнуло опасение, что я сорвусь в какой-нибудь неведомый провал, где только тьма, и безудержно полечу вниз, вниз, где кану без следа. Однако я приземлился на прочные камни и оказался в низком туннеле высотой от силы фута четыре, который шел вперед и заворачивал вправо. За мной была лишь голая стена.

В подземелье стоял промозглый холод. Теперь копающие звуки были сильней и явственней, то же самое можно было сказать и о запахе экскрементов. Держа фонарь перед собой, я согбенно продвигался вдоль каменной кладки туннеля, повторяя его уклон вниз, все время вниз. Там, где старые крепи подгнили, кто-то (по всей видимости, мистер Фелл) их подновил, вбив новые балки для поддержки свода.

Одна из скреп привлекла мое внимание особо: она была крупнее остальных и покрыта резьбой в виде перевитых змей, а наверху ее было лицо зверя с угрожающе загнутыми клыками по бокам оскаленной пасти и глазами, скрытыми под складкой низкого насупленного лба. Это лицо имело сходство с тем, что изображено на камне, но сохранилось гораздо лучше и было лучше проработано (на первом я клыков не замечал). По обе стороны этой подпорки змеились толстые веревки, продетые в пару железных колец, вбитых в камень кладки. Веревки были новые, кольца старые. Возникало ощущение, что если за эти вервии потянуть, то камни обрушатся, а с ними и вся эта подобная арке скрепа.

Для чего же создавался этот подземный ход и зачем кто-то озаботился предосторожностью создать ухищрение, способное при необходимости уничтожить все подземелье?

Звук все близился, а в подземелье становилось все холоднее. Он успел сузиться и стал гораздо трудней для преодоления, однако я все поспешал вперед, подгоняемый каким-то болезненным любопытством. Я согнулся чуть ли не вдвое, а смрад стал поистине несносным; так я добрался до угла, где моя нога уткнулась во что-то мягкое. Я глянул вниз и невольно застонал. У моих ног лежал человек; рот его был искривленным, а лицо мертвенно бледным. Побелевшие невидящие глаза распахнуты, а в уголках их под каким-то ужасным давлением выступила кровь. Руки были чуть приподняты, словно отторгая нечто, находящееся впереди. Грязное монашеское одеяние изорвалось в лохмотья, но у меня не было сомнения, что это тело почившего мистера Фелла.

Когда я поднял глаза, то увидел: то, что я поначалу принял просто за глухую стену, имело посередине разлом величины достаточной, чтобы в него протиснулась человеческая голова. Из-за той стены как раз и доносился звук копки, и я понял, что́ именно я все это время слышал.

Это не мистер Фелл рыл вглубь, а нечто иное — снизу.

Я поднял фонарь и оглядел разлом. Поначалу я ничего не заметил: стена была такая толстая, что свет в прободение едва ли проникал. Я подвел фонарь ближе, и случайный отблеск от него выявил пару глаз — угольно-черных, как будто зрачки со временем разрослись на весь белок, отчаянно изыскивая свет в этом темном месте. Мелькнула желтая кость — наружу показались те огромные клыки, а вслед за ними вышло шипение, как будто кто-то накачивал мехи.

Затем образ исчез, а спустя секунду существо сотрясло ударом стену с противоположной стороны. Кажется, оно надсадно рыкнуло от усилия и, немного отдалившись, снова грянулось о барьер. Со свода на меня полетела пыль, и было слышно, как отдельные камни в стене стронулись с места.

Из дыры разлома выпростался коготь — точнее, лапа с когтями. Пальцы ее были невиданной длины, с пятью или шестью суставами. На концах торчали изогнутые, покрытые грязью ногти. Костистые сгибы покрывала серая чешуйчатая кожа, а из трещин в ней высовывались густые волосяные пучки. Оно тянулось ко мне, это создание; в нем чувствовались запредельная ярость, неутолимая злоба, палящий в своей отчаянности ум и полное, кромешное одиночество. Здесь, в темноте и заточении, оно пробыло долго, незапамятно долго, пока мистер Фелл не начал свой перевод и искание, сдвинув камень с того места, откуда он пал, убрав обломки и восстановив скрепы на своем продвижении к разгадке тайны этого места.

Пальцы втянулись, и зверь вновь грянулся о стену. Вокруг дыры разлома возникла паутина трещин. Я попятился и отходил спиной вперед, пока ход не расширился настолько, что появилась возможность перейти на бег. И тут я за что-то зацепился. На секунду меня прошил ужас, что я теперь в ловушке и не смогу двинуться ни назад, ни вперед. Где-то сзади зверь катал в горле рык, и в промежутке между его взвываниями мне казалось, что я различаю слова, хотя и на неведомом мне языке. Отчаянным усилием, из-за которого я оторвал себе рукав пальто и поранил руку, я высвободился и побежал. Слышно было, как сзади упал камень, и стало ясно, что зверь близок к тому, чтобы вырваться на волю. Через считаные секунды мои страхи оправдались: я различил клацанье когтистых лап по камням; он преследовал меня, прорываясь по узкому подземному ходу. Я пребывал в таком ужасе, что на бегу разом кричал и творил молитвы. Ногам моим мешала теснота узкого кривящегося пространства. Чувствовалось, что тварь сзади близится; я, можно сказать, чуял ее дыхание на своей шее. Я вскрикнул и одновременно подумал, не попробовать ли мне защищаться фонарем, но холодом окатила мысль, что я окажусь заперт в темноте с тем зверем, и я продолжал бежать без оглядки, раздирая кожу о камни и дважды по дороге запнувшись; так я добежал до той резной опоры, где у меня хватило смелости обернуться к той твари лицом. Слух тиранил звук клацающих по камням когтей; чудище набирало ход, и я, ощупью ухватившись за веревки, дернул их на себя.

Ничего не произошло. Слышно было, как с ржавым визгом вылетели железные кольца, но только и всего. Из-за края туннеля высунулась когтистая лапа, скребя по камню… Все, вот она, моя погибель.

И вот когда я уже зажмурился, откуда-то сверху послышался гулкий гром, от которого я инстинктивно отпрянул. Туннель, по которому подступал зверь, содрогнулся, и к моим ногам посыпался град камней. Послышался чудовищный рев, но даже он оказался заглушен рухнувшим потолком. Но сквозь этот обвальный грохот слух мой по-прежнему различал вой ярости и отчаяния, отдаляющийся по мере того, как зверь отступал все дальше и дальше, избегая оказаться погребенным под тоннами камней, песка и мусора.

Я же продолжал бежать, пока наконец не вытянул себя на локтях наверх, в благословенную тишь часовни, и лишь пыль изрыгалась из дыры, а каменный грохот, казалось, не прекратится никогда.


* * *

Свой приход с окормлением я получил — небольшую старую церковку. Неподалеку от нее земля загадочно просела, и посетители иногда останавливаются и озадаченно смотрят на этот необъяснимый и при этом столь недавний феномен. Некоторое повреждение пола в часовне устранено, а там, где начал свои раскопки мистер Фелл, уложен новый, более массивный камень. Теперь это его надгробие. Прихожан у меня немного, не так много и обязанностей. Я читаю. Пишу. Совершаю долгие прогулки по берегу моря. Иногда меня одолевают раздумья о том, как великая страсть к доказательству существования Божия подвигла мистера Фелла начать те раскопки. Возможно, хотя бы то, что он отыскал его противоположность, заставило его в последний момент изгнать жившие в нем сомнения. Я ставлю за него свечи, молюсь за его душу.

Манускрипты у меня изъяты и теперь, я подозреваю, упокоились в сейфе у епископа или же сданы на попечение его церковному начальству. Возможно и такое, что их пепел упокоился в его камине, а он паучьими пальцами набивает табак в свою трубочку и раскуривает ее в сумраке своей библиотеки. Как они обнаружились и каким образом оказались в распоряжении мистера Фелла, остается загадкой. Происхождение их неясно, а изъятие меня не трогает. Та пожелтелая бумага мне не нужна, поскольку вызывает память о существе. Она остается со мной, и ее не изжить.

Но порою, когда я в одиночестве нахожусь в церкви ночью, мне кажется, что я слышу, как оно копает там внизу — терпеливо и кропотливо, камешек за камешком, в бесконечно медленном темпе, но вполне результативно.

Ждать оно умеет. В конце концов, у него в распоряжении вечность.


Автор - Джон Коннолли.

Показать полностью
46

Джон Коннолли. Ольховый Король

Как мне начать эту историю? Можно: «Однажды…» – но нет, не подойдет. Такой зачин делает любую историю давней и отдаленной, а моя не такая.

Совсем не такая. А потому лучше начать так, как я ее помню. Это, если на то пошло, моя история – я рассказываю, я и пережил. Я нынче старый, но ума пока не растерял. Я все так же запираю двери на засовы, а на ночь закрываю и окна. По-прежнему осматриваю все тени на сон грядущий, а собак выпускаю вольно гулять по дому, чтобы, если что, унюхали его, если он явится снова, и я буду к нему готов. Стены у нас из камня, а факелы горят наготове. Ножи всегда под рукой, хотя более всего он страшится именно огня.

Из моего дома он не возьмет никого. Не похитит дитя из-под моей кровли.

Однако отец мой был более беспечен. Старые сказки он знал и рассказывал их мне, когда я был мальчишкой: сказки про Песочного Человека, который вырывает глаза у маленьких мальчиков, если те не спят; про Бабу Ягу – старуху ведьму, что летает в ступе и катается на ребячьих косточках; про Сциллу – чудовище морское, что утаскивает моряков в пучину и сжирает, но аппетит ее неутолим.

А вот об Ольховом Короле он не рассказывал никогда. Единственно, что он мне говорил, – это что нельзя ходить одному в лес или оставаться на улице с наступлением темноты. Там всякая, говорил, собирается всячина – и волки, а бывает, и кое-что похуже волков.

Есть миф, а есть реальность; одно мы рассказываем, а другое скрываем.

Мы создаем чудовищ и надеемся, что уроки, облеченные в истории, пригодятся, выручая нас в столкновении с ужасом жизни. Мы даем ложные имена своим страхам и молим, чтобы нам в жизни не встретилось ничего хуже того, что мы сами сотворили.

Мы лжем нашим детям, чтобы уберечь их, и ложью своей предаем их самым страшным из напастей и лишений.


***

Семья наша жила в небольшом доме рядом с кромкой леса на северной оконечности деревушки. Ночами луна обливала деревья серебром, разверзая волшебные синеватые бездны, и туманно-золотистые столпы сияли вдали, как призрачное нагромождение церквей. За лесом тянулись горы, и большие города, и озера широкие, как моря, так что с одного берега не видать другого. В детском своем уме я представлял, как проникаю через барьер лесов и попадаю в огромное королевство, которое они скрывают от меня. А в другой раз деревья сулили мне защиту от мира взрослых – кокон из древесины и листьев, где можно спрятаться, ибо такова для ребенка притягательность затемненных мест.

Поздней ночью я, бывало, сиживал у окна моей спальни и слушал звуки леса. Я научился различать уханье сов, невесомый взмыв крыльев летучих мышей, боязливое снование мелких зверушек, торопливо кормящихся в траве, постоянно начеку, как бы их самих никто не сцапал. Все эти элементы были мне знакомы, и они меня убаюкивали, провожая в сон. Таков был мой мир, и до некоторых пор в нем не было для меня ничего непостижимого.

Тем не менее я припоминаю одну ночь, когда все вокруг казалось тихим и спокойным, и вдруг оказалось, что все живое в темноте под окном вмиг затаило дыхание, и, вслушиваясь, я ощутил нечто, пробирающееся через сознание леса, через его зеленую душу, в хищном поиске добычи. Подрагивающим голосом завыл волк, и я ощутил страх в его вое. Через секунду-другую вой превратился в стенание, взрастающее по громкости, пока не переросло уже в подобие вопля, а затем бесследно оборвалось.

И ветер колыхнул занавески, словно лес наконец издал вздох облегчения.


***

Мы жили вроде как на краю мира, в извечном сознании, что за нами расстилается один лишь лесной простор. Во время игр на школьном дворе наши крики на мгновение зависали в воздухе и как будто всасывались линией деревьев, а наши детские голоса бродили затерянные среди стволов, прежде чем наконец истаять без следа. И вот за этой древесной линией дожидалось существо, ждало и впитывало наши голоса из воздуха словно рука, хватающая с дерева яблоко; хватало и поглощало нас в своем уме.

В тот день земля была слегка припорошена снегом – я еще не видел, чтобы он выпадал так рано. Мы играли в поле возле церкви; гоняли красный мяч, который на белизне раннего снега смотрелся сгустком крови. Неожиданно ожил порыв ветра – там, где его до этого совершенно не было. Он понес наш мяч, пока тот не закатился в молодой ольховник, стоящий не столь далеко за кромкой леса. Я, ни о чем не думая, за ним побежал.

Стоило мне миновать первые высоченные пихты, оторачивающие лес с краю, как воздух сделался холоднее, а голоса моих товарищей перестали быть слышны. Темные наросты и трутовики свисали с затененных сторон деревьев, низко над землей. И у основания одного из стволов я увидел мертвую птицу, как бы провалившуюся саму в себя возле семейства грибов, застывших над нею желтым глянцевитым навесом. На клюве у нее была кровь, а глаза плотно закрыты, как будто птица навеки ушла в воспоминание о своей последней боли.

Я углубился в лес, и неровная цепочка следов за моей спиной смотрелась невидимой стайкой потерянных душ. Раздвинув ольховые ветви, я потянулся за мячом, и в этот момент ветер заговорил со мной. Он прошелестел:

– Мальчик. Подойди ко мне, мальчик.

Я огляделся, однако поблизости никого не было. И тут голос донесся снова, теперь ближе, а в тенях впереди меня пошевелилась фигура. Вначале я подумал, что это древесный сук, настолько тонкой и темной она была. Силуэт был обернут серым, как будто какие-нибудь пауки обмотали его толстым мотком пряжи. Но вот сук вытянулся, а ветки на нем согнулись корявыми пальцами и поманили к себе. От него исходили волны странного вожделения. Они омывали меня словно прилив нечистого моря, оставляя загрязненным и сальным.

– Мальчик. Прелестный, нежный мальчик. Подойди же скорей, обними меня.

Я схватил мяч и попятился, но нога моя зацепилась за изогнутые корневища, укрытые снегом. Я завалился на спину, и тут моего лица коснулась легкая нить – прядка от паутины, прочная и клейкая, которая прилипла мне к волосам, а когда я попытался ее отбросить, она обвилась вокруг пальцев. Затем на меня упала еще одна, а за ней еще, уже тяжелее, как ячеи рыбацкой сети. Мутноватый свет поплыл меж деревьев, и взору открылось сонмище этих текучих волокон. Из затенения, где ждала серая тень, плыли прядь за прядью, так что фигура как будто растворялась, стремясь облечь меня. Я завозился и открыл рот, чтобы крикнуть, но нити теперь падали густо, опускаясь мне на язык и опутывая его так, что я не мог вытеснить ни слова. Между тем та тень подступала, и о ее приближении возвещали серебристые тенета, стягивающие меня при каждом моем движении.

Изо всех своих сил я толкнулся с земли, и тенета, волочась и цепляясь за корни, стали рваться, нехотя выпуская меня из своей хватки. Ветви царапали мне лицо, снег набивался в ботинки, а сам я что есть сил продирался сквозь деревья, не выпуская при этом мяч. И когда я вырывался, тот голос-шелест послышался снова:

– Мальчик, прелестный мальчик.

И я понял: оно желает меня и не успокоится, пока не изъелозит меня, алчно смакуя, своими губами.


***

Той ночью я не спал. Из памяти не шли тенета и тот голос из сумрака леса, и глаза мои отказывались смыкаться. Я ворочался с боку на бок, но заснуть никак не мог. Несмотря на холод снаружи, в комнате было невыносимо жарко, и я был вынужден скинуть с себя простыню и лежал на постели голый. Тем не менее сон меня все же сморил, потому что глаза мои отчего-то распахнулись, и ночной свет комнаты предстал передо мной иным, серовато-мерклым. По углам мглились тени – там, где их не должно было быть. Они двигались и легонько колыхались, хотя деревья снаружи стыли в своем зимнем сне, а занавески на окне висели неподвижно.

И тут я услышал его: тихий, как ночной шорох, голос, шуршащий подобно палой листве.

– Мальчик…

Я рывком поднял голову, и мои руки потянулись к простыне, чтобы прикрыться, но ее там не оказалось. Оглядевшись, я увидел, что она валяется под окном. Чего быть не могло: при всех своих ерзаньях я не мог закинуть ее так далеко.

– Мальчик. Подойди ко мне, мальчик.

В том углу, мне казалось, вырастал он. Вначале почти бесформенный, как старое истлевающее одеяло, на котором колыхались волоконца паутины. Лунный свет высвечивал складки увядшей морщинистой кожи, древней корой лохматящейся на тонких, как ветки, руках. По этим конечностям ветвился плющ и обвивал корявые пальцы, которые сейчас манили меня из тени. Там, где должно было находиться лицо, виднелись лишь мертвые листья во тьме (исключение составлял рот, где блестели мелкие белые зубы).

– Подойди же ко мне, мальчик, – повторило оно. – Дай я обниму тебя.

– Нет. – Я испуганно поджал ноги, стараясь как можно сильнее ужаться. – Нет, уходи.

На конце пальцев мелькнул небольшой овал. Это было зеркало с ажурной оправой в виде преследующих друг друга драконов.

– Глянь, мальчик: у меня тебе есть подарок, если ты позволишь мне тебя обнять.

Зеркало было повернуто ко мне, и на мгновение я увидел собственное лицо, отраженное на его поверхности. В этот трепетный миг я был не единственным, кто мелькнул в ярком овале зеркала. Вкруг меня теснились личики – десятки, сотни, тысячи их, целый сонм потерянных. Кулачонки били по стеклу, словно в мучительной надежде прорваться на ту сторону. И среди них я углядел свое собственное лицо с испуганно расширенными глазами и понял, как все может обернуться.

– Пожалуйста, уйди.

Я силился не кричать, но щеки мои горели, а взор затуманился. Нежить зашипела, и я впервые уловил запах – густую вонь листвы, гниющей в илистой застойной жиже. Одновременно я уловил и запах посвежее, вкрадчиво проползший через смрад разложения, как змея через подлесок.

Запах ольхи.

Сучковатая рука снова колыхнулась, и теперь на конце ее пальцев танцевала кукла: ребеночек, филигранно вырезанный и поразительно похожий на настоящего – ни дать ни взять человечек, гомункул в лучах лунного света. Он подергивался и плясал в такт движению пальцев, и вместе с тем я не видел ниток, управляющих его движениями, а когда пригляделся внимательней, то и шарниров на коленах и локтях. Рука нежити вытянулась, придвигая куколку ко мне, и я не смог сдержать испуганного аха, когда мне стали ясны подлинные размеры марионетки.

Ибо это была не кукла, не игрушка в привычном смысле. Это было человеческое дитя, крохотное и безукоризненно сложенное, с округлыми немигающими глазами и темными взъерошенными волосиками. Нежить ухватила его за череп, сдавив, на что дитя протестующе вскинуло ручками и ножками. Рот у него был открыт, но не издавал ни звука, и слезинки не текли из глаз. Похоже, он был мертв, и вместе с тем как-то неправдоподобно жив.

– Прелестная игрушка, – прошелестела нежить, – для прелестного мальчика.

Тут я попытался вскрикнуть, но язык мой будто схватили пальцы. Я буквально ощущал их вкус у себя во рту, и впервые в жизни я понял, что значит сделаться мертвым – из-за ощутимого привкуса смерти у этого существа на коже.

Рука неуловимо шевельнулась, и ребенок исчез.

– Мальчик, ты слышал про меня?

Я покачал головой. А может, это сон? Ведь только во сне человек не способен, не в силах кричать. И только во сне простыня может вдруг улетучиваться.

Лишь во сне существо, пахнущее листвой и стоялой водой, может держать перед вами неживого ребенка и при этом заставлять его пускаться в пляс.

– Я Ольховый Король. Я был всегда и всегда буду. Я Ольховый Король и беру все, что пожелаю. Не откажешь же ты мне в моем желании? Пойдем со мной, и я одарю тебя сокровищами и игрушками. Я буду угощать тебя сластями и называть тебя «любимым» до самой твоей смерти.

Оттуда, где должны быть глаза, выпорхнули две черные бабочки, как крохотные плакальщицы на поминальном обряде. Затем широко открылся рот, и сучковатые пальцы потянулись ко мне, а голос словно поперхнулся от безудержного желания. Ольховый Король двинулся и предстал передо мной во всем своем жутком величии. С плеч у него, стелясь по полу, свешивался плащ из человечьих кож, который вместо горностая оторачивали скальпы: желтоватые, темные, рыжие – перемешанные, как оттенки осенней листвы. Под плащом был серебряный нагрудник с тонкой резьбой, изображающей переплетение нагих тел в таком множестве, что невозможно было сказать, где заканчивается одно и начинается другое. Голову венчала корона из костей, каждый зубец которой был остатком детского пальчика, обернутого золотой проволокой и загнутого слегка внутрь, как будто они манили меня пополнить их число. Однако лица под короной я так и не разглядел. Виден был лишь темный зев с белыми зубами: аппетит, как видно, нагуливал плоть.

Собрав всю свою волю, я вскочил с кровати и кинулся к двери. Сзади послышались шуршанье листьев и скрип ветвей. Я крутанул дверную ручку, но из-за моих вспотевших ладоней она сделалась скользкой и коварной. Я попытался повернуть ее раз, другой. Вонь гниющей растительность била в ноздри все сильней. Я издал что-то вроде беспомощного всхлипа, и тут ручка все-таки подалась, я выскочил в коридор, как раз когда сучья скребнули по голой спине.

Я неистово вывернулся и захлопнул за собой дверь.


***

Пожалуй, мне надо было побежать к отцу, но некий инстинкт направил меня к камину, где еще тлели малиновые уголья от угасшего огня. Из охапки дров я выхватил палку, обмотал вокруг нее тряпку и булькнул на нее масла из фонаря. Этот свой факел я сунул в очаг и держал, пока тот не вспыхнул ярким живым огнем. Я завернулся в коврик, что лежал перед камином, и, шлепая босыми ногами по холодным плитам пола, заспешил обратно к своей комнате. Секунду-другую я стоял вслушиваясь, а затем медленно отворил дверь.

В комнате было пусто. Шевелящиеся тени исходили только от пляшущего пламени. Я подобрался к углу, где еще недавно стоял Ольховый Король, но теперь там висела лишь белесая паутина с засохшими трупиками насекомых. Я обернулся на окно, но деревья там стыли в спячке. И в этот момент я дернулся от боли в спине. Я потянулся себе за спину пятерней, и кончики пальцев у меня оказались окровавлены. В кусочке зеркала, что висел у меня над умывальником, я разглядел четыре длинных пореза. Кажется, я вскрикнул, однако крик не сошел с моих губ. Вместо этого он донесся из комнаты, где спали мои отец с матерью. Я устремился туда.

В мятущемся свете факела я увидел отца у открытого окна, а мать на коленях возле перевернутой колыбельки, где ночами спал мой укутанный в одеяла младший брат. Теперь спящего младенца там не было, а в комнате висел густой глинистый запах с примесью гниющих листьев и затхлой воды.


***

Мать так и не оправилась. Она вся изошла слезами, пока не выплакала их все, а тело ее и дух предались вечной ночи. Отец мой стал старым и тихим, и печаль окутала его подобно туману. Мне не хватило сил сознаться ему, что это я отверг Ольхового Короля, и тот вместо меня забрал другого. С этой виной я стал неразлучен, а еще я поклялся, что больше Ольховый Король не получит ни одно живое существо, находящееся под моей опекой.

Вот ныне я и запираю все окна и двери, а собак на ночь отпускаю вольно бродить по дому. Комнаты моих детей никогда не запираются, чтобы я, если что, мог к ним подоспеть и днем, и ночью. И я предостерегаю их, чтобы они, если услышат постукивание ветвей об окна, сразу звали меня и ни за что, ни за что не открывали окон сами. А если увидят яркий светящийся предмет, что свисает с ветки дерева, чтобы ни за что к нему не прикасались, а шли куда шли, придерживаясь верного пути. Ну а если случится, что заслышат голос, сулящий им сласти в обмен на объятие, чтобы бежали без оглядки со всех ног.

Вечерами, при свете огня, я рассказываю им сказки про Песочного Человека, который вырывает глаза у маленьких мальчиков, если те не спят; и про Бабу Ягу – старуху ведьму, что летает в ступе и катается на ребячьих косточках; и про Сциллу – чудовище морское, что утаскивает моряков в пучину и сжирает, но аппетит ее неутолим.

А еще рассказываю про Ольхового Короля с руками из коры и плюща, голосом словно ночной воровской шорох, а также о его дарах, гибельных для неосмотрительных, и аппетитах, которые хуже всего, что только можно себе представить. Рассказываю о его желаниях, чтобы они угадывали его во всех его обличьях и были готовы, когда он придет.


Автор - Джон Коннолли

Показать полностью
16

Талион. Глава третья

https://pikabu.ru/story/talion_glava_pervaya_6584067


https://pikabu.ru/story/talion_glava_vtoraya_6594458

Александр выстрелил. И предсказуемо промахнулся. Нетвердая рука дрогнула, пуля ушла влево и застряла в дверном косяке. Грохот выстрела оглушил, казалось, разорвал барабанные перепонки. Отдача вибрацией прошла по руке, собравшись в плече тугим клубком ноющей боли.

Призрак бесшумно скользнул в кабинет. Не влетел с жутким воем и не переместился из одного места в другое, как любят показывать в фильмах ужасов. Просто перешагнул через порог. Двигался он при этом совершенно обычно, как человек, и издалека никто бы не подумал, что видит призрака.

Александр лихорадочно передернул затвор, досылая новый патрон в ствол пистолета.

- Обломись, сукин сын! - разозленно произнес он, направил пистолет на призрака и спустил курок. - Меня ты не прикончишь!

Звук выстрела эхом прокатился по пустым коридорам - и стих. Пуля прошила призрака насквозь, и вонзилась в стену напротив дверного проема. Призрак остался невредим, ведь мертвого убить невозможно.

- Угребывай! - яростно закричал Александр и выстрелил в третий раз. - Проваливай вон!

Призрак и не подумал исчезнуть. Он обошел стол крадущейся походкой хищника и наступал на Александра, широко размахивая рукой-пилой. Того обдавало волнами холодного воздуха, а еще Александр мог поклясться, что от призрака веяло запахом сернистых испарений и головокружительно сладким запахом озона.

Гроза тем временем достигла апогея: молнии разрезали тучи, раскаты грома слились в оглушающую канонаду. Дождь уже не просто лил - вода падала сплошным потоком, подобно гигантскому водопаду. Из водосточных труб на мостовую изливались ручьи мутной, серой воды. У забитых стоков ливневки бурлили грязные водовороты, несущие мешанину мелкого мусора из окурков, помятых сигаретных пачек и изорванных полиэтиленовых пакетов.

Появление призрака в разгар ненастья до смерти напугало Александра. Он бросил бесполезный пистолет и выбежал из кабинета. Темнота коридора окутала его, яркие вспышки света от полыхающих молний туда не проникали. Александр побежал вперед, ориентируясь вслепую. «Какой же я дурак! - думал он на бегу. - Остался один в супермаркете после закрытия! Ужасная глупость!».

Призрак неотступно преследовал Александра, держась на короткой дистанции. Вырвавшись из коридора в опустевший торговый зал, залитый чернильной темнотой, он отчаянно прокричал:

- Охрана! Охрана! Немедленно ко мне! В здании посторонний! Мне нужна помощь!

Никто не отозвался на его призыв и не пришел выручать. Охранники ночной смены наотрез отказались выходить на дежурство. Дневное происшествие в кондитерском цехе напугало всех не на шутку.

Призрак появился из заполненного темнотой коридора, прожег Александра мертвым взглядом, и остервенело ринулся на него. Взмахнув сращенной с пилой рукой, он навел на загнанную жертву еще большего страху. Александр попятился, наткнулся спиной на стеллаж, и испуганно вжался в холодный металл - понимая, что не сможет спастись бегством. Преимущество было на стороне призрака, о противостоянии ему речь не шла. У Александра не имелось на это ни сил, ни знаний.

Оставалось смириться с поражением и принять смерть без сопротивления.

К потрясению Александра призрак не стал нападать. Он вдруг лишился четкости очертаний, сделавшись прозрачным, почти невидимым. Аморфный силуэт воспарил в воздухе, а затем резко рванулся вперед, и прошел сквозь тело Александра. Так, во всяком случае, это выглядело со стороны. На мгновение Александр ощутил сильный холод, будто погрузился в ледяную прорубь, или вышел на лютый мороз легко одетым. Его забила крупная дрожь, ноги подкосились и стали ватными. От внезапно нахлынувшей слабости Александр чуть было не упал, и схватился рукой за стеллаж, удерживая равновесие.

Александр простоял согбенным ровно десять минут. Зрение у него замутилось, в ушах стоят непонятный гул и звон. Его сильно трясло, лихорадочная дрожь понемногу охватывала все тело. Александр судорожно вцеплялся пальцами в стеллаж, дергал головой и скрежетал зубами. Изо рта мужчины обильно текли слюни.

Спустя десять минут странный припадок Александра закончился. Он выпрямился, постоял немного на месте, - и направился в противоположном прежнему направлении. К разделочному цеху.

Там все началось. Там и закончится.


***

Электричество в супермаркет подали ровно в тот момент, когда Александр переступал порог разделочного цеха. Пройдя через двустворчатые двери, он нащупал на стене выключатель и включил свет. Загудели, промаргиваясь люминесцентные лампы, - и осветили небольшой, компактно обустроенное помещение. Над входом в цех висела неизменно имеющаяся в подобных местах бактерицидная лампа. У левой стены располагались двухсекционные раковины, моечные ванны для мяса, стеллажи и навесные полки. Вдоль правой стены шеренгой выстроились вместительные холодильники и дефростеры, по разделочному цеху распространялся низкий гул двигателей.

Александр прошел мимо широких и длинных металлических столов, на которых рубили и разрезали туши. Размещались они посередине зала, оставляя по обе стороны довольно узкие проходы, - больше двух человек там бы не разминулись. В аккурат перед столами, на противоположной входу стене висела большая схема разделки туш. За холодильниками скрывался невысокий стеллаж: на нем были разложены топоры, ножи и пилы, составляющие весь арсенал раздельщиков мяса. Там же стоял интересующий Александра агрегат - ленточная пила, идеальный инструмент для продольной распилки цельных туш.

Проведя пальцем по остро заточенным зубьям пилы, Александр довольно усмехнулся, вставил штепсель в розетку и включил пилу. Зубчатое лезвие пришло в движение, к гудению холодильников добавился неприятный жужжащий звук. Александр неторопливо снял пиджак, закатал рукава рубашки, и подставил правую руку под лезвие пилы. Сталь жадно вгрызлась в плоть чуть выше запястья. Кровь сперва брызнула, а затем полилась непрерывным потоком, пачкая корпус пилы, стеллаж и кафельный пол. Боль наверняка была нестерпимой, невыносимой. Любой человек, оказавшийся на месте Александра, уже орал бы благим матом и давно отдернул руку. Александр, напротив, молчал. Руку он так и не убрал - до тех пор, пока пила не довершила дело и отрезанная ладонь не шлепнулась на столешницу. Зона вокруг пилы была щедро залита кровью, темно-алые струйки стекали на пол по ножкам стеллажа, густые красные капли срывались с его краев на кафель.

Александр выключил пилу быстрым касанием левой руки, склонил голову и посмотрел на сильно кровоточащий обрубок, словно оценивая свое мастерство. Удовлетворившись увиденным, он сел на пол - прислонившись спиной к разделочному столу, и удобно вытянул ноги, будто собрался отдохнуть после тяжелой работы. Жить ему оставалось недолго: сердце разгоняло кровь по венам, выталкивая ее на холодный кафель, и чем больше крови теряло тело - тем сильнее оно слабело. Александр оставался в сознании до последней минуты. В миг предсмертной агонии он был ужасно бледен, лицо стало неживым, восковым. Только серо-голубые глаза светились мрачным торжеством - и этот страшный взгляд принадлежал не ему.

Призрак Валерия отомстил.


***

Вот и наступил конец. Самое время положить на холст истории последние штрихи.

Труп Александра нашли утром. Обнаруживший его уборщик, проблевавшись в туалете, вызвал полицию. К прибытию патруля он пришел в себя, но не отошел от шока, и толку от него было не много. Как и от полицейских. Молоденькие парень и девушка, только недавно окончившие курсы обучения, оказались не готовы увидеть грязную картину смерти. Все, на что их хватило, - вызвать на место убийства следственно-оперативную группу. По ее прибытии полицейские уехали.

Оперативники пробыли в супермаркете до позднего вечера. Эксперты-криминалисты тщательно отфотографировали место преступления, следователи опросили всех сотрудников “Щедрой нивы”, пересмотрели записи камер наблюдения, и пришли к предварительному заключению: Александр Венедиктов покончил с собой. Версия самоубийства была удобной всем, а главное - подтверждалась собранными на месте уликами. Нашелся и мотив. Суицид Валерия Климова ощутимо ударил по репутации Александра Венедиктова, затеянная родственниками погибшего обвальщика судебная тяжба нависла над ним Дамокловым мечом. Смерть Валентины Петровны, по заключению патологоанатома вызванная естественными причинами, тоже внесла весомую лепту в случившийся у Александра нервный срыв.

Нервным срывом объяснили и странный приступ, случившийся у Александра в торговом зале, момент его начала зафиксировала камера наблюдения на резервном питании. В кабинете жертвы были найдены недопитая бутылка коньяка и пустой стакан, покрытые ее отпечатками. Из дверного косяка и стены напротив криминалисты извлекли по пуле, выпущенных из принадлежавшего Александру пистолета, также обнаруженного в кабинете. В магазине недоставало трех пуль, на полу кабинета были обнаружены три гильзы, - и ни следа третьей пули. Предположение о самоубийстве Александра на фоне сильного стресса и нетрезвого состояния сходились идеально. Единственной несостыковкой оставалась распиленная дверь. На эту деталь было решено закрыть глаза. Не рушить же безупречно выстроенное дело из-за одного противоречия.

Смерть Александра Венедиктова разрушила его бизнес. Персонал переманили конкуренты, после всех происшествий им и стараться особо не пришлось. Павел Мельников перебрался в областной центр, по старым связям получил работу в управлении полиции, проработал там до пенсии, и был с почетом препровожден на заслуженный отдых. Вдова Александра Венедиктова продала два супермаркета, и тоже уехала из города - подальше от личной трагедии и связанных со случившимся неприятных воспоминаний. Третий супермаркет, где все и происходило, продать не удалось. Желающих владеть местом с дурной славой не нашлось.

Зато нашлись другие. Оккультисты. Охотники за привидениями. Любители заброшенных мест. Всех их манили слухи о обитающих в супермаркете привидениях. Трех. Говорят, в разделочном цехе часто слышно визжание пил, хотя там не осталось ничего, только голые стены. В одном из коридоров первого этажа можно встретить призрак женщины - она доходит до женского туалета, скрывается внутри, криком зовет на помощь, и исчезает. Грозовыми ночами в кабинете на втором этаже грохочут выстрелы, сопровождаемые пьяной руганью.

Эти явления пугают, однако нет от них ни вреда, ни пользы. Если привидения там и обитали, они давно покинули заброшенный супермаркет. А все звуки и видения - фантомная проекция прошлого на настоящее. Отголосок разыгравшейся здесь драмы.

Все.

Показать полностью
15

Талион. Глава вторая

Супермаркет гудел как потревоженный пчелиный улей. Первыми последствия ночного разгрома обнаружила утренняя смена работников кондитерского цеха. Прошел час, на работу вышли другие сотрудники - и увидели, что за странное происшествие случилось здесь ночью.

О работе в тот день никто не думал. Люди собирались небольшими группами - обсуждали увиденное, высказывая невероятные догадки и предположения. Их сильно взволновал нанесенный магазину урон и отсутствие на месте охранника. Нет, Сергей не исчез. Он сбежал, струсив перед непонятным ему явлением, о чем вскоре станет известно.

Конец всеобщему безделью положило появление начальства.

Пока сотрудники расходились по местам, а уборщицы наводили порядок в торговом зале, Александр просматривал запись ночного погрома, сделанную камерами видеонаблюдения. На рябящей помехами записи было отчетливо видно, что разбивший аквариум стеллаж сдвинулся с места сам и в разгроме секции с консервами виноват тоже не дежурный охранник.

Прокрутив запись трижды, Александр закрыл ноутбук и надолго погрузился в раздумья. Он еще не знал о самоубийстве Валерия Климова и не связал увиденное на записи с его смертью. Но Александр обладал врожденным чутьем, подсказывавшим ему, что дело тут нечисто. На задворках его сознания уже всплывали воспоминания об услышанных в детстве деревенских байках и вертелось непривычное слово из чужого языка - полтергейст.

Обдумав все, Александр позвонил менеджеру по персоналу и начальнику охраны, и вызвал обоих в комнату для переговоров.

Комната для переговоров была просторным помещением, отделанным светлым деревом. Когда Александр вошел туда, за длинным прямоугольным столом, окруженным стульями с прямыми спинками, уже сидела Валентина Петровна. Излишне пестрое одеяние делало ее похожей на попугая. Поздоровавшись с ней, управляющий занял привычное место - во главе стола. Несколькими минутами позже к ним присоединился грузный лысый мужчина с одуловатым лицом, бычьей шеей, и маленькими пронзительными глазами.

- Прошу прощения за опоздание, Александр Григорьевич, - сказал он, с трудом втискивая крупное тело в кресло. - С этим инцидентом дел у меня невпроворот. Люди на нервах и задают неудобные вопросы.

- За последние полчаса, - сообщила Валентина Петровна, - ко мне обратились десять человек с вопросом о ночных событиях. Сотрудники хотят знать, пытались ли нас ограбить, или тут замешаны конкуренты. Эта тема не сходит с языков, нагнетая ненужную панику. Мы должны как можно скорее успокоить коллектив.

- Потому я вас и собрал, - управляющий сцепил и расцепил худые руки, стряхивая нервное напряжение. - Предложить приемлемое решение. Павел Евгеньевич, кто из ваших подчиненных дежурил прошлой ночью?

- Сергей Кузьмин. Он новенький, только вчера приступил.

- В таком случае с сегодняшнего дня Кузьмин у нас не работает. Мы повесим на него совершенный разгром. Скажем, что он напился на смене, провел в магазин дружков-дебилов, и они решили пошутить.

Александра Венедиктова и Павла Евгеньевича Мельникова связывала многолетняя дружба. Они стояли у истоков торговой сети «Щедрая нива», начав этот бизнес с маленького продуктового магазинчика и развив его до трех крупнейших супермаркетов и двух десятков передвижных торговых контейнеров. Из всего окружения Александра Венедиктова только Павел Мельников мог говорить с ним по-свойски. Чем он и воспользовался.

- Саша, - без обиняков сказал Павел Евгеньевич. - Не пари горячку. Дай мне сначала поговорить с Сергеем. Мужик он нормальный, будет молчать.

- Не разрешаю, - Александр смотрел сквозь собеседника - на декоративный аквариум и гоняющихся друг за дружкой маленьких синих рыбок. - Мне нужно не его молчание, а виновник, который за все ответит. Мы выгоним его, обвиним в порче нашего имущества, и этим маневром снимем все вопросы.

- О чем мы вообще говорим? - не выдержала Валентина Петровна. - Разве вы не понимаете, с чем мы столкнулись? У нас завелось привидение, и увольнением от него не избавиться! Эту проблему надо решать!

- Привидений не существует! - прогремел управляющий. Его лицо побагровело от злости, гнева и подавляемого страха. - Выполняйте, что я приказал! Вышвырните Кузьмина вон, повесьте на него вину за беспорядок, и больше ни слова о случившемся!

- Саша, - спокойно произнес Павел Евгеньевич. - Возьми себя в руки. Валя права. Вчерашний случай выходит за рамки нормального, мы должны заняться этим вплотную.

- Вон! - разъяренно рявкнул Александр. - Пошли оба вон!

- Вы спятили! - в порыве гнева заявила Валентина Петровна. Она вскочила, схватила со стола записную книжку, и вылетела из переговорной, громко хлопнув дверью.

Павел Евгеньевич поднялся с кресла неторопливо, взглянул на друга, и укоризненно произнес:

- Неправильно ты поступаешь, Саш. Сам знаешь - вины на Сергее нет. Увольнять его не за что.

- Гони Кузьмина взашей! - процедил Александр сквозь стиснутые зубы. - Не уволишь - выгоню к чертовой матери!

Павел Евгеньевич нахмурился, но промолчал, и ушел.


***

Начальница кондитерского цеха Карина Немова стояла у конвейера и наблюдала, как стройные ряды печенья ползут по ленте конвейера. Вокруг нее кипела работа: кондитеры сворачивали сладкие рулеты, готовили торты и заливали кремом пирожные. В печах, под неусыпным надзором пекарей, выпекались кексы и сдобные булочки. Загроможденный оборудованием цех наполняло громкое гудение промышленных холодильников и мощных миксеров, погруженных в чаны со сливочным кремом. На плитах булькали котлы с патокой и растопленным шоколадом.

Неожиданно конвейер громко заскрежетал и остановился. Следом смолкли промышленные холодильники и мощные миксеры, погруженные в чаны со сливочным кремом. Погас огонь в печах. Перестала гудеть вентиляция. В цехе наступила полная тишина, особо непривычная после недавнего шума. Продержалась тишина недолго. Отовсюду послышались удивленные возгласы, повара и кондитеры растерянно переглядывались друг с другом. Произошла катастрофа. На повторный запуск оборудования уйдет семь часов. Дневная смена отработает вхолостую. Супермаркет получит меньше прибыли, персонал получит меньше зарплаты.

- Успокойтесь все! - повысив голос, сказала Карина Немова. - Произошла внештатная ситуация, никто не оставит вас без денег! Сейчас я позвоню инженерам и они разберутся, в чем проблема!

Карина вышла в душную, затхлую раздевалку, пропитавшуюся просачивающимся из цеха запахом сладостей. Небольшую комнату целиком занимали металлические шкафы, поставленные тремя рядами. Ответвляющийся влево от входа коридор уводил в маленькую душевую.

Набирая номер, Карина услышала сильный шум воды. «Кто может там мыться? - удивленно подумала женщина. - Рабочий день только начался, все мои подчиненные на месте. Странно. Надо проверить». Не отключая телефон, она подошла к двери душевой, открыла ее и заглянула внутрь. В душевой никого не было, все восемь кабинок оказались пусты. Из открытых кранов бежала горячая вода, от разлившегося по белому кафельному полу кипятка поднимался густой пар.

Внезапно в клубах пара проявился силуэт человека. Для Карины это выглядело так, будто пар огибал невидимку, неподвижно стоявшего посреди душевой. Карина оторопела. Логика и здравый рассудок подсказывали ей, что такого явления быть не может. Только окутанный паром человек-невидимка никуда не девался. Он висел в воздухе и будто ждал чего-то. Карина смотрела на него, не отводя взгляда. Она не слышала, как ее обеспокоенно окликают по телефону.

«Что это? - думала Карина, растерянно присматриваясь к силуэту. - Галлюцинация?».

Невидимка стремительно рванулся к ней. Вылетев из клубов пара, он исчез. Карина почувствовала как сквозь нее прошло нечто недоброе, враждебная энергия или, возможно, сущность. От этого волоски у нее на коже встали дыбом.

Из кондитерского цеха донеслись встревоженные крики. Карина побежала туда. Ворвавшись в цех, она увидела суетящихся и мечущихся работников. Все оборудование сошло с ума. Миксеры взбивали крем на предельных оборотах, выплескивая его на пол. Лента конвейера резко дергалась взад-вперед, печенье летело на пол, и тут же оказывалось затоптано бегающими по залу людьми. Полыхающий внутри печей огонь превращал сдобную выпечку в почерневшие, горелые угольки. Котлы были опрокинуты, патока и шоколад растекались по полу. Незримая и неосязаемая сила выбрасывала из распахнутых холодильников пакеты замороженного теста, швыряла на стены и разбивала вдребезги банки декогеля. Со столов сметало ложки, ножи и миски - к прочей утвари, раскиданной тут и там. Упакованные в коробки торты и пирожные посбрасывало с полок и расплющило, словно они попали под пресс.

Карина смотрела на творящийся вокруг разгром округлившимися от ужаса глазами. Она подумала о силуэте в душевой и своих ощущениях, когда он прошел сквозь нее. Вспомнила разбитый аквариум, сдвинутый стеллаж, раздавленные и разбитые консервные банки, - и все поняла.

В супермаркете «Щедрая нива» появился призрак.


***

День был хмурый. По небу проплывали рваные клочья туч. В воздухе пахло дождем и грозой.

Валентина Петровна курила на заднем дворе супермаркета. В перерывах между затяжками она нервно покусывала губы, на которых уже не осталось помады. Происшествие в кондитерском цехе напугало ее еще сильнее происшествия в торговом зале. Начальница цеха видела в душевой силуэт, похожий на человека. Валентина Петровна не сомневалась: этот силуэт - призрак Валерия Климова. О его самоубийстве написали во всех городских газетах, показали репортаж по телевидению и раструбили на весь Интернет. Валерий оставил предсмертную записку, обвинив в совершенном самоубийстве все руководство супермаркета «Щедрая нива» и лично Александра Венедиктова. Его родственники успели обратиться в полицию, прокуратуру и инспекцию по труду. Делом погибшего молодого человека заинтересовались в городской коллегии адвокатов. Неприятности надвигались со всех сторон. Покровители Венедиктова в ситуацию не вмешивались: замолчать инцидент с отрубленной рукой куда проще, чем преданное широкой огласке самоубийство.

Валентина Петровна бросила тлеющий окурок на землю, растоптала его каблуком и скрылась в здании. Она прошла по пустому, гулкому и длинному коридору, громко цокая туфлями. Войдя в женский туалет, Валентина Петровна умыла лицо холодной водой, подняла голову и пристально посмотрела на свое отражение в зеркале. Выражение ее лица было крайне напряженным, а взгляд - затравленным. Как у загнанной в ловушку жертвы, смотрящей на пистолет в руке убийцы. «Я выгляжу ужасно, - решила она. - Нужно отпроситься с работы, поехать домой, принять ванну, выпить успокоительное и выспаться».

Коротко мигнул свет. Валентина Петровна заперлась в туалетной кабинке. Сидя на унитазе, она почувствовала легкий холодок, тянущий из-под двери. В туалет больше никто не входил, не было слышно ни чьих-то шагов, ни чужого дыхания. «Откуда взялся сквозняк в запертом помещении?» - с некоторым удивлением подумала Валентина Петровна.

В тишине резко взвизгнула пила. Круглое зазубренное лезвие легко распилило тонкую деревянную дверь. Валентина Петровна взвизгнула от испуга. На нее посыпалась мелкая труха и щепки. Одна половинка двери упала на пол, вторая осталась болтаться на петлях. Валентина Петровна увидела, кто стоял за распиленной дверью. Валерий Климов. На нем была надета синяя униформа с эмблемой супермаркета, нашитой над левым нагрудным карманом, и кожаный фартук мясника.

- Ты же мертв! - в приступе паники закричала она. - Тебя здесь нет! Ты мне кажешься!

Резким рывком Валерий распахнул половину двери и загородил собой дверной проем. Его взгляд - угасший и неживой - пронзил Валентину Петровну, обжигая стылым холодом могилы. Страх парализовал ее, близкое присутствие и зловещее молчание мертвеца повергло в глубокий шок.

У Валентины Петровны перехватило дыхание. Крик ужаса, готовый сорваться с ее губ, комом застрял в горле. Не считая привычной одежды, Валерий мало походил на себя прежнего, живого. Его лицо было неестественно бледным и бескровным, пустые стеклянные глаза застилала мутная пелена. Изувеченная рука оканчивалась не ладонью, а дисковой пилой. Пила крепилась к руке металлическими штифтами. Внешний вид Валерия наводил на абсолютно абсурдную мысль: что после смерти он попал в лабораторию безумного гения-реаниматора. Там его плоть срастили со сталью, воскресили и послали совершить возмездие. Как чудовищного голема из древних преданий.

При взгляде на призрака у Валентины Петровны закололо в груди. Резко и остро. Она хрипло закашлялась. Боль в груди стремительно нарастала, отдаваясь в шее, лице и руках. В горле загорчило, приступы тошноты накатывали волнами. За считанные мгновения лицо Валентины Петровны побледнело и приобрело нездоровый землисто-серый оттенок. Внезапное головокружение подкосило ее, заставив потерять равновесие и упасть на пол.

«Помогите, - чуть слышно прошептала Валентина Петровна. - На помощь».

Никто не услышал ее мольбу и не пришел. Лежа на холодном полу, Валентина Петровна судорожно хватала ртом воздух. У нее началась сильная рвота, желудок выворачивало наизнанку. Грудь жгло невыносимой болью. На посеревшем лице выступили крупные капли пота.

Призрак Валерия маячил в дверном проеме. Его дело было сделано. Теперь он просто ждал, когда женщина умрет.

Непривычные ощущения вызвали у Валентины Петровны новый прилив страха и паники. Ее сознание угасало, четкость окружающего мира таяла в тумане. Она понимала, что никто не успеет ее найти и спасти. Придется умереть здесь.

«Неужели и правда конец? - в сознании Валентины Петровны мелькнула последняя ясная мысль. - Так нелепо и стыдно».

И она умерла.

Призрак Валерия растаял в воздухе.


***

Хлопотный день наконец-то закончился. Александр заперся в кабинете, достал бутылку коньяка, и пообещал себе, что выпьет совсем немного - только для расслабления. Налив в бокал четвертый раз, он понял, что не сдержит обещания и все-таки напьется. Ну и наплевать. Ему это нужно. Снять напряжение. Забыться. Перестать думать о найденном в женском туалете трупе Валентины Петровны, визите полиции, перепуганных сотрудниках, напрасно потерянном времени, и убытках от простоя супермаркета.

За окном кабинета свирепствовала гроза. Струи дождя хлестали по стеклу, гремели в водосточных трубах, шумно разбивались о крышу и бурлили грязными водоворотами на тротуарах. В небе сражались гром и молнии: глухие раскаты, от которых закладывало уши, затмевало ярким сверканием электрических разрядов в черных как деготь тучах. Ветер нещадно гнул деревья, грохотал жестяным покрытием крыш домов, выл диким зверем и свистел на зависть уличным хулиганам.

От выпитого алкоголя в Александре проснулась злость. “Поганый ублюдок! - с ненавистью подумал он, открывая ноутбук. - При жизни не давал покоя, и после смерти от тебя не отделаешься! Ничего, найдется управа и на привидение!”. Александр загрузил браузер, впечатал в Google - “Как избавиться от призрака”, и пошел шерстить сайты оккультно-эзотерической тематики. Советы давались разные, и ничего дельного, что можно провернуть на скорую руку. Во всех статьях давалась рекомендация найти опытного мага, который сумеет провести энергетическую чистку места обитания призрака и изгнать его обратно на тонкий план.

Снаружи ярко сверкнула молния и взорвался раскат грома. Свет в кабинете погас. Негромко пикнул ноутбук, возвестив о переходе на электропитание от встроенной батареи. Александр оказался окружен кромешной темнотой, разрываемой молниями, что не приносило ему никакого облегчения. Он подумал о льющем на улице дожде, о призраке, бродящим тенью в безлюдных цехах, и о том, что остался один в огромном здании ночью. Не будь Александр пьян, он бы, вернее всего, испугался, а так отнесся к опасности безрассудно. “Ничего мне привидение не сделает, - подумал он. - Я останусь здесь, дождусь включения света и уберусь отсюда”. Александр полез в сейф, достал пистолет, положил его на стол, и сразу же почувствовал себя уверенней.

- Мне нечего бояться! - произнес он вслух. - Привидение не объявится!

Александр не был бы так уверен в сказанном, если бы мог заглянуть в пустой и темный разделочный цех, и увидеть, как заходили ходуном железные столы и стеллажи. При отсутствии электричества и разряженном аккумуляторе включилась ручная пила, которой Валерий Климов разделывал туши. В унисон назойливому жужжанию пилы загудела мясорубка, сделавшая Валерия инвалидом. Из открывшихся кранов в раковины и ванны хлынула вода. Ведущие в цех двери захлопали как при сильном сквозняке.

В кабинете Александр выпил еще полстакана коньяка. Потянувшись к бутылке, он услышал тихие шаги в коридоре, схватил со стола пистолет и направил его на дверь. Напрасная надежда. Рука Александра дрожала, трезвым он мог бы попасть в цель, но пьяным - исключено совершенно. За дверью коротко взвизгнула пила. Затрещало распиливаемое дерево. Александр передернул затвор, загоняя патрон в патронник.

- Давай, сукин сын! - заплетающимся языком выпалил он. - Меня не запугаешь!

Пила с визгом резала дерево. Прорезь в двери расширялась и удлинялась. Бледные всполохи молний освещали эту сюрреалистичную картину: мужчина с пистолетом в руке напряженно целился в непроглядную темноту за дверью, скрывающую призрака с мстительными намерениями.

От двери кабинета со стуком отвалилась одна половина. Внутрь вплыл призрак Валерия. Сюда он явился в том же виде, что и раньше Валентине Петровне. Призрак пощадил ее, просто напугав внезапным появлением, и оставил умирать от сердечного приступа. Александра, главного его обидчика, ожидала иная участь. Резким движением призрак вскинул оканчивающуюся пилой руку. Зазубренное лезвие завертелось, издавая назойливое жужжание.

Александр навел на призрака пистолет и выстрелил.

Показать полностью
26

Талион. Глава первая

В разделочном цехе стоял резкий, тяжелый запах крови. На металлических никелированных столах лежали разрезанные пополам свиные туши. Люминесцентный свет ярких ламп освещал выложенные мелкоузорчатой керамической плиткой пол и стены. Выкрашенный в оливково-зеленый цвет потолок оплетала сеть вентиляционных труб.

Из дверей склада вышел Валерий: молодой парень в рабочем комбинезоне и кожаном мясницком фартуке, запачканном кровью. Он толкал перед собой тележку с крупной тушей свиньи, которую только предстояло разделать. Переложив тушу на свободный стол, Валерий надел защитные кольчужные перчатки, включил циркулярную пилу и вонзил быстро крутящееся лезвие в выпотрошенную свинью.

Разрезав тушу на равных размеров куски, Валерий вооружился острым ножом и стал срезать мясо с костей ловкими, отточенными взмахами. Он проделывал операции по разделке туш десятки раз в день и достиг в этом немалого мастерства.

Управившись с разделкой, Валерий загрузил куски свиной туши в раструб большой мясорубки и нажал на кнопку включения. Машина не запустилась. Он нажал снова. Безрезультатно. “Забилась, - подумал Валерий. - Что-то блокирует привод”. Он попытался вычистить раструб, но делать это в перчатках оказалось неудобно.

Сняв перчатки, Валерий легко извлек куски мяса из раструба. Последний кусок застрял под шнеком. Валерий просунул туда пальцы и попытался подцепить застрявший кусок. Вращение шнека он ощутил слишком поздно. Руку зажало в раструбе. Валерий услышал треск и хруст перемалываемых костей. Его костей. Боли он не почувствовал.


***

Управляющий супермаркетом “Щедрая нива” сидел в своем кабинете и изучал отчет о происшествии в разделочном цехе. Александр Венедиктов был мужчиной пятидесяти лет, сухопарым и поджарым как гончая. Он носил короткую бородку, уже начавшую седеть, и стал бриться гораздо реже, чем раньше. Седая бородка и небритые щеки делали его похожим на постаревшего Тимоти Далтона.

Кабинет Александра был обставлен без шика. В небольшой комнате поместились офисный стол, шкаф для документов и небольшой напольный сейф. Окно кабинета выходило на грязный, замусоренный дворик, окруженный развалинами бывшего жилого дома из красно-бурого кирпича, современным торговым центром и маленьким кафе-пекарней.

Дочитав отчет, Александр повернулся к окну и долгое время смотрел на дымящую вдалеке трубу конфетной фабрики. Он размышлял, как выпутаться из непростой ситуации. В мясорубке, отсекшей руку Валерию, была обнаружена неисправность пускового механизма. Виновного в неисправности уже уволили. Но травмированный работник - дело серьезное и чреватое неприятными последствиями. С ним стоило разобраться как можно скорее.

Александр снял телефонную трубку и позвонил менеджеру по персоналу.

- Валентина Петровна! - отрывисто пролаял он в трубку. - Срочно зайдите ко мне!

Буквально спустя пять минут в кабинет управляющего впорхнула миниатюрная шатенка в желтой юбке-клеш и цветастой блузке. Разменяв четвертый десяток, Валентина Петровна стремилась выглядеть как девушка-школьница из выпускного класса. Она накручивала себе моложавые прически, накладывала яркий, дерзкий макияж и носила исключительно пеструю одежду, от которой рябило в глазах.

- Здравствуйте, Александр Константинович, - сказала она, улыбнувшись напомаженными губами. Улыбка вышла слишком дежурной и неискренней.

Александр жестом предложил ей присесть и сказал:

- Я ознакомился с отчетом о несчастном случае с Климовым. Ситуация для нас скверная. Вы говорили с ним?

- Говорила, - произнесла Валентина Петровна с кислой миной, будто откусила горький фрукт. - Валерий Климов решительно настроен на конфликт. Мне известно, что он консультировался с адвокатом и намерен получить от нас солидную денежную компенсацию за причиненное увечье.

- Я не заплачу ему ни копейки! - свирепо гаркнул управляющий. Его лицо побагровело. - Этот инцидент нужно немедленно замять! Пресса ни о чем еще не пронюхала?

- Мы приняли меры предосторожности против утечки. Персоналу приказано не болтать под угрозой увольнения.

- Предусмотрительно. Но этого недостаточно. Рано или поздно у кого-нибудь развяжется язык. Если Климов и сотоварищи сговорятся и напишут на нас жалобу в инспекцию по труду, нам всем придется туго. Проклятые чинуши вцепятся в нас и разденут до нитки штрафами.

- Согласна, - сказала Валентина Петровна. - Что вы придумали?

- Соберите коллектив. Запугайте. Пусть помалкивают и дальше, - Александр закрыл папку с отчетом и убрал ее в ящик стола. - Донесите до всех: Климов никогда у нас не работал. Здесь его никто не знает и никогда не видел.

- Не слишком ли туго мы закручиваем гайки? - засомневалась Валентина Петровна. - Перегнем - потеряем работников.

- Незаменимых нет, - пренебрежительно произнес Александр. - Вступившиеся за Климова вмиг вылетят на улицу без выходного пособия и с волчьим билетом. Я лично прослежу, чтобы они никуда больше не устроились.


***

Валерий развалился в кресле перед включенным телевизором. Из открытой двери на балкон в полутемный зал проникал душный летний воздух. За распахнутым окном виднелись окруженные зелеными насаждениями многоэтажки. Солнце уже заходило и город накрыл пыльный, ржавый закат.

Впервые в жизни Валерий был вдрызг пьян. Ослабевшей рукой он сжимал полупустую бутылку водку и изредка отхлебывал из горла, не прислушиваясь к болтовне по телевизору. Правая рука Валерия была забинтована. Происшествие в цехе лишило его всех пальцев, а рука превратилась в жалкую, обрубленную культю.

Уходящий день прошел на редкость паршиво. Дела пошли наперекосяк еще в адвокатской конторе, куда Валерий обратился за правовой помощью. Адвокат, взявшийся вести его дело, пригласил Валерия в свой кабинет и сказал: - «Я обзвонил всех ваших коллег из супермаркета. Никто не согласился дать показания, что вы работали в «Щедрой ниве». У нас нет доказательств в вашу пользу. Нет свидетелей, готовых подтвердить место вашей работы. Не буду вас обнадеживать: подавать исковое заявление в сложившейся ситуации бессмысленно. Вы проиграете, а рассмотрение дел судами не бесплатное и недешевое».

Из адвокатской конторы Валерий поехал в районное управление полиции. С намерением написать заявление на непорядочного работодателя, выкинувшего его с работы без выплаты заработанных денег и отказавшего в возмещении за потерю руки. В полиции заявление принимать отказались, сославшись на отсутствие доказательств нарушения. Изувеченная рука никого не убедила. Валерию пришлось пригрозить обращением в суд и подключением к делу знакомых блогеров и журналистов, известных нелюбовью к полиции. Тогда его провели в кабинет начальника управления, который без обиняков заявил: - «Господин Венедиктов - уважаемый в городе бизнесмен. Никто не станет портить с ним отношения из-за ротозея, неосторожно засунувшего руку в мясорубку. Напоследок начальник управления посоветовал Валерию “прекратить метаться по инстанциям и поднимать пустую шумиху”, пространно намекнув на то, что город маленький, все всех знают, и “напрасный поклеп на уважаемого бизнесмена аукнется ему большими неприятностями”.

Домой Валерий вернулся ни с чем. Теперь он не знал, что делать. Будущее рисовалось ему исключительно в мрачных красках. Ни один наниматель не возьмет на работу однорукого. Без денег он не сможет прожить и окажется на улице, где и погибнет. Не лучше ли уйти сейчас, пока все не рухнуло, погребая его под обломками жизни.

Валерий с трудом поднялся и на нетвердых ногах поплелся на кухню. Дверь за собой он захлопнул с грохотом.

“Инвалид! - с ненавистью и злостью думал Валерий. - В двадцать два года! Как мне жить?!”.

Он сделал последний глоток, поставил пустую бутылку на стол, подошел к плите и открыл газ.


***

Охранник Сергей вышел на ежечасный обход супермаркета “Щедрая нива”. Магазин закрылся до утра следующего дня. Опустел торговый зал. Погасли печи пекарни. Затихла разгрузочно-погрузочная зона с примыкающим к ней складом. Только в подсобных помещениях размеренно гудели мощные промышленные холодильники. Вентиляция прокачивала воздух с мерным, глухим шумом, напоминающим дыхание тяжелобольного человека.

Сергей включил ручной фонарь и пошел вдоль секций, просвечивая пустые ряды. Ночное дежурство было ему не в радость. С наступлением темноты супермаркет представлялся Сергею лабиринтом, в котором легко затеряться, а вот выбраться совсем непросто. Знакомые и привычные предметы приобретали ночью зловещие очертания. Сергей невольно шарахнулся в сторону от манекена красного ореха из рекламы «Эм-энд-Эмс», внезапно выплывшего из темноты, когда проехавшая мимо супермаркета машина осветила торговый зал яркими лучами фар. Сегодня у него было первое дежурство, и на новом месте он пока не освоился.

- Спокойно, - сказал себе Сергей, глубоко вдохнул и выдохнул. - Спокойно.

Он продолжил обход. Дойдя до конца торгового зала, где находился вход в подсобные помещения и производственные цеха супермаркета, Сергей услышал непонятный скрежет. Сначала тихий, он понемногу становился громче и отчетливей. Звук был таким словно по кафелю тащили что-то большое, тяжелое и царапающее пол.

Сергей пошарил лучом фонаря по ближайшим торговым рядам. Ничего необычного он не заметил. Но тут ближайший к нему стеллаж с товарами резко поехал по полу и врезался в огромный аквариум, в раздельных отсеках которого вяло плавали живые рыбы. Захрустело, затрещало разбившиеся стекло. На пол потоком выплеснулась вода.

Сергей застыл на месте.

По торговому залу пронесся холодный сквозняк. Загремели падающие на пол жестяные банки. Звук шел из секции, где продавались консервы. Сергей очнулся от ступора и побежал туда, неуклюже перепрыгивая через бьющихся в лужах воды рыб. Он увидел, как банки с консервами сметало с полок и расшвыривало куда попало. Разбросав жестяные банки, неизвестная сила перекинулась на банки из стекла, и вскоре пол между стеллажами усеяли осколки разбитых банок вперемешку с их содержимым.

Сергей впал в шоковое состояние. Данные ему инструкции не предусматривали действий на случай проявления в супермаркете аномальных явлений, к которым несомненно относилась крушащая магазин сила. Он встал столбом и не сдвинулся даже когда истошно завыла пожарная сигнализация и оросители аварийной системы пожаротушения начали разбрызгивать по всему залу струи воды.

Невидимый погромщик между тем исчез, оставив Сергея один на один с учиненным им хаосом.

Показать полностью

Мы ищем frontend-разработчика

Мы ищем frontend-разработчика

Привет!)


"Шо? опять?"

Задач так много, что мы не успеваем! И вот нам снова нужны frontend-разработчики!

Как уже стало традицией, мы предлагаем небольшую игру, где вам необходимо при помощи знаний JS, CSS и HTML пройти ряд испытаний!


Зачем всё это?

Каждый день на Пикабу заходит 2,5 млн человек, появляется около 2500 постов и 95 000 комментариев. Наша цель – делать самое уютное и удобное сообщество. Мы хотим регулярно радовать пользователей новыми функциями, не задерживать обещанные обновления и вовремя отлавливать баги.


Что надо делать?

Например, реализовывать новые фичи (как эти) и улучшать инструменты для работы внутри Пикабу. Не бояться рутины и удаленной командной работы (по чатам!).


Вам необходимо знать современные JS, CSS и HTML, уметь писать быстрый и безопасный код ;) Хотя бы немножко знать о Less, Sass, webpack, gulp, npm, Web APIs, jsDoc, git и др.


Какие у вас условия?

Рыночное вознаграждение по результатам тестового и собеседования, официальное оформление, полный рабочий день, но гибкий график. Если вас не пугает удаленная работа и ваш часовой пояс отличается от московского не больше, чем на 3 часа, тогда вы тоже можете присоединиться к нам!


Ну как, интересно? Тогда пробуйте ваши силы по ссылке :)

Если вы успешно пройдете испытание и оставите достаточно информации о себе (ссылку на резюме, примеры кода, описание ваших знаний), и если наша вакансия ещё не будет закрыта, то мы с вами обязательно свяжемся по email.

Удачи вам! ;)

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!