С тегами:

вампиры

Любые посты за всё время, сначала свежие, с любым рейтингом
Найти посты
сбросить
загрузка...
198
Наш упырь (продолжение в комментариях)
25 Комментариев в CreepyStory  

Вовка стоял на склизких мостках, держал удочку двумя руками и, прикусив язык, внимательно следил за пластмассовым поплавком.

Поплавок качался, не решаясь ни уйти под воду, ни лечь на бок…


Клев был никакой, караси брали плохо и неуверенно, подолгу обсасывали мотыля и засекаться не хотели. За всё утро Вовка поймал лишь двух — они сейчас плавали в алюминиевом бидоне, заляпанном сухой ряской.


Позади что-то треснуло, словно стрельнуло, кто-то ругнулся глухо, и Вовка обернулся — из заповедных зарослей болиголова, в которых прятались развалины старого колхозного птичника, выходили какие-то мужики. Сколько их было, и кто они такие — Вовка не разобрал; он сразу отвернулся, крепче упёр в живот удилище и уставился на поплавок, пьяно шатающийся среди серебряных бликов.


— Мальчик, это что за деревня? — спросили у него. Голос был неприятный, сиплый, пахнущий табаком и перегаром.


— Минчаково, — ответил Вовка.


Поплавок чуть притоп и застыл. Вовка затаил дыхание.


— У вас тут милиционер где-нибудь живет?


— Нет… — Вовка понимал, что разговаривать со взрослыми людьми, повернувшись к ним спиной, невежливо, но и отвлечься сейчас не мог — поплавок накренился и медленно двинулся в сторону — а значит, карась был крупный, сильный.


— А мужики крепкие есть? Нам бы помочь, мы там застряли.


— Нет мужиков, — тихо сказал Вовка. — Только бабушки и дедушки.


За его спиной зашептались, потом снова что-то стрельнуло — должно быть, сухая ветка под тяжелой ногой, — и облупленный поплавок резко ушел под воду. Вовка дернул удочку, и сердце его захолонуло — легкое березовое удилище изогнулось, натянувшаяся леска взрезала воду, ладони почувствовали живой трепет попавшейся на крючок рыбины. Вовку бросило в жар — не сорвалась бы, не ушла!


Забыв обо всем, он потянул добычу к себе, не рискуя поднимать ее из воды — у карася губа тонкая, лопнет — только его и видели. Упал на колени, схватился за леску руками, откинул назад удочку, наклонился к воде — вот он, толстый бок, золотая чешуя! Он не сразу, но подцепил пальцами карася за жабры, выволок его из воды, подхватил левой рукой под брюхо, сжал так, что карась крякнул, и понес на берег, дивясь улову, не веря удаче, задыхаясь от счастья.


Что ему теперь было до каких-то мужиков!


Минчаково спряталось в самой глуши Алевтеевского района, среди болот и лесов. Единственная дорога связывала деревню с райцентром и со всем миром. В межсезонье она раскисала так, что пройти по ней мог лишь гусеничный трактор. Но тракторов у селян не было, и потому провизией приходилось запасаться загодя — на месяц-два вперед.


В этой-то дороге, кроме местных жителей никому не нужной, и видели селяне причину всех своих главных бед. Будь тут асфальт, да ходи автобус до райцентра — разве разъехалась бы молодежь? Была б нормальная дорога, и работа бы нашлась — вокруг торф, есть карьер гравийный старый, пилорама когда-то была, птичник, телятник. А теперь что?


Но с другой стороны поглядеть — в Брушково дорога есть, а беды там те же. Два с половиной дома жилых остались — в двух старики живут, в один на лето дачники приезжают. В Минчаково дачники тоже, бывает, наезжают, и людей побольше — десять дворов, семь бабок, четыре деда, да еще Дима слабоумный — ему давно за сорок, а он все как ребенок, то кузнечиков ловит, то сухую траву на полянах палит, то над лягушками измывается — не со зла, а от любопытства.


Так может и не в дорогах дело-то?..


Вернулся Вовка к обеду. Бабушка Варвара Степановна сидела за столом, раскладывала карты. Увидев внука, дернула головой — не мешай, мол, не до тебя сейчас. Что-то нехорошее видела она в картах, Вовка это сразу понял, спрашивать ничего не стал, скользнул в темный угол, где висела одежда, по широким ступенькам лестницы забрался на печку.


Кирпичи еще хранили тепло. Утром бабушка пекла на углях блины — кинула в печь перехваченную проволокой вязанку хвороста, положила рядом два березовых полена, позвала внука, чтоб он огонь разжег, — знала, что любит Вовка спичками чиркать и смотреть, как с треском завиваются локоны бересты, как обгорают тонкие прутики, рассыпаются золой.


Блины пекли час, а тепло полдня держится…


Печка Вовке нравилась. Была она как крепость посреди дома: заберешься на нее, тяжелую лестницу за собой втянешь — попробуй теперь достань! И видно все из-под потолка-то, и на кухонку можно глянуть, и в комнату, и в закуток, где одежда висит, на шкаф и на пыльную полку с иконами — что где творится…


От кого Вовка прятался на печке, он и сам не знал. Просто спокойней ему там было. Иной раз уйдет бабушка куда-то, оставит его одного, и сразу жутко становится. Изба тихая делается, словно мертвая, и потревожить ее страшно, как настоящего покойника. Лежишь, вслушиваешься напряженно — и начинаешь слышать разное: то половицы сами собой скрипнут, то в печке что-то зашуршит, то по потолку словно пробежит кто-то, то под полом звякнет. Включить бы телевизор на полную громкость, но нет у бабушки телевизора. Радио висит хриплое, но с печки до него не дотянешься, а слезать боязно. Не выдержит порой Вовка, соскочит с печи, метнется через комнату, взлетит на табурет, повернет круглую ручку — и сразу назад: сердце словно оторвалось и колотится о ребра, душа в пятках, крик зубами зажат, голос диктора следом летит…


Застучали по крыльцу ноги, скрипнула входная дверь — кто-то шел в дом, и бабушка, оставив карты, поднялась навстречу гостям. Вовка, стесняясь чужих людей, задернул занавеску, взял книжку, повернулся на бок.


— Можно ли, хозяйка?! — крикнули с порога.


— Чего спрашиваешь? — сердито отозвалась бабушка. — Заходите…


Гостей было много — Вовка не глядя, чувствовал их присутствие, — но с бабушкой разговаривал лишь один человек:


— У Анны они остановились.


— Сколько их?


— Пятеро. Велели сейчас же собраться всем и приходить к избе.


— Зачем, сказали?


— Нет. У них там, кажется, один главный. Он и командует. Остальные на улице сидят, смотрят… Что скажешь, Варвара Степановна?


— А ничего не скажу.


— А карты твои что говорят?


— Давно ли ты стал к моим картам прислушиваться?


— Да как нужда появилась, так и стал.


— В картах хорошего нет, — сухо сказала бабушка. — Ну да это еще ничего не говорит.


Вовка догадался, что речь идет о тех людях, что вышли из зарослей болиголова, и тут же потерял к разговору интерес. Подумаешь, пришли незнакомые мужики за помощью в деревню — застряла у них машина. Может, охотники; может лесники какие или геологи.


Читать Вовка любил, особенно в непогоду, когда ветер в трубе задувал, и дождь шуршал по крыше. Беда лишь, что книг у бабушки было немного — все с синими штампами давно разоренной школьной библиотеки.


— Раз велят идти — пойдем, — громко сказала бабушка. И добавила: — Но Вовку я не пущу.


— Это правильно, — согласился с ней мужской голос, и Вовка только сейчас понял, кто это говорит — дед Семён, которого бабушка за глаза всегда почему-то называла Колуном. — Я и Диму-дурачка брать не велел. Мало ли что…


Когда гости ушли, бабушка кликнула внука. Вовка отдернул занавеску, выглянул:


— Да, ба?


— Ты, герой, наловил ли чего сегодня?


— Ага… — Вовка сел, свесив ноги с печки, уперевшись затылком в потолочную балку. — Вот такого! — Он рубанул себя ладонью по предплечью, как это делали настоящие рыбаки, что в городе на набережной ловили плотву и уклейку.


— Где он? В бачке что ли? А поместился ли такой?


Бачком бабушка называла сорокалитровую флягу, стоящую под водостоком. В хороший дождь фляга наполнялась за считанные минуты, а потом бабушка брала из нее воду для куриных поилок, похожих на перевернутые солдатские каски из чугуна. Вовка же приспособился запускать в “бачок” свой улов. Каждый раз, вернувшись с рыбалки, он переливал карасей в алюминиевую флягу, сыпал им хлебные крошки и долго смотрел в ее темное нутро, надеясь разглядеть там загадочную рыбью жизнь. Бабушка первое время ругалась, говорила, что карасей в бачке держать не дело, если уж выловил — то сразу под нож и на сковородку, но однажды Вовка, смущаясь, признался, что ему рыбешек жалко, потому и дожидается пока они, снулые, начнут всплывать кверху брюхом. Бабушка поворчала, но внука поняла — и с тех пор вместе с ним ждала, когда рыба ослабеет; на сковородку брала лишь тех, что едва живые плавали поверху — тех, что не успели еще выловить вороны и соседские коты.


— Я его возьму, карася-то твоего, — сказала Варвара Степановна. — Надо мне, Вова.


Вовка спорить не стал — чувствовал, что бабушка встревожена не на шутку, и что желание ее — не пустая прихоть.


— А гулять ты больше не ходи. Посиди пока дома.


— Ладно…


Бабушка покивала, пристально глядя на внука, словно пытаясь увериться, что он действительно никуда не пропадет, а потом пошла на улицу. Вернулась она с карасем в руке — и Вовка вновь изумился невиданному улову. Бросив карася на кухонный стол, бабушка зачем-то сняла с тумбочки вёдра с водой и принялась сдвигать её в сторону. Тумбочка была тяжелая — из дубовых досок, обитых фанерой. Она упиралась в пол крепкими ножками, не желая покидать насиженное место, и все же двигалась по чуть-чуть, собирая гармошкой тряпочный половик.


— Давай помогу! — предложил Вовка, из-за печной трубы наблюдая за мучениями бабушки.


— Сиди! — махнула она рукой. — Я уж всё почти.


Отодвинув и развернув тумбочку, бабушка опустилась на колени и загремела железом. Вовка с печки не видел, чем она там занята, но знал, что под тумбочкой лежит какая-то цепь. Видно, с этой цепью и возилась сейчас бабушка.


— Что там, ба? — не утерпев, крикнул он.


— Сиди на печи! — Она выглянула из-за тумбочки, как солдат выглядывает из-за укрытия. В руке ее был отпертый замок. — И не подсматривай!.. — Она вынула из ящика стола нож с источенным черным лезвием, взяла карася, глянула строго на внука, сказала сердито: — Брысь! — И Вовка спрятался за трубой, думая, что бабушка не хочет, чтоб он видел, как она станет выпускать кишки живой, шлепающей хвостом рыбине.


Поправив матрац и подушку, Вовка лег на спину, из кучки книг вытащил старый учебник биологии, открыл на странице, где было изображено внутреннее устройство рыбы, с интересом стал разглядывать картинку, на которой неведомый школьник оставил чернильную кляксу.


На кухне что-то скрипнуло, стукнуло. Вовка не обратил на шум внимания. Сказано — не подсматривай, значит надо слушаться. Бабушка Варвара Степановна строгая, ее все слушают, даже деды приходят к ней, чтоб посоветоваться...


Наглядевшись на рыбу, помечтав о будущих уловах, Вовка отложил учебник и взял книжку со стихами. Стихи были странные, слегка непонятные, они завораживали и чуть-чуть пугали. Картинки пугали еще больше — темные, туманные; люди на них походили на чудовищ, сильный ветер трепал грязные одежды, голые деревья, словно обрубленные куриные лапы, скребли когтями по черным тучам, отвесные скалы вздымались в небо, и бушевало, ворочалось грозное море — моря в этой книге было очень много.


Вовка зачитался, потерял ощущение времени — а потом словно очнулся. В избе было тихо, только ходики на стене щелкали маятником, и в щелчках этих чудился странный музыкальный ритм.


— Ба? — позвал Вовка.


Тишина...


— Ба! — ему сделалось жутко, как бывало не раз, когда он оставался один на один с этим домом. — Ба!..


Он посмотрел на кухню. Тумбочка теперь казалась неповоротливым зверем, специально вставшим поперек кухни. В свезённом половике чудилось нечто угрожающее.


— Бааа... — жалобно протянул Вовка и посмотрел на радио.


Он стыдился своего страха, и не понимал его. Ему хотелось выбежать на улицу — но еще больший страх таился в темном коридоре.


— Ба... — Он спустил ногу на лестницу, и доска-ступенька знакомо скрипнула, чуть приободрив его. Он сполз ниже, чувствуя, как разгоняется, обгоняя щелканье маятника, сердце.


— Ба...


Бабушка пропала. Сгинула. Он не слышал хлопанья дверей. Она была на кухне. А теперь ее нет. Лишь ведра стоят. И тумбочка. И половик...


— Ба...


Он слез на пол, уговаривая себя не бояться. На цыпочках, сцепив зубы, затаив дыхание, шагнул по направлению к кухне, вытянул шею.


С соска умывальника сорвалась набрякшая капля, ударилась о железную раковину — Вовка вздрогнул, едва не закричал.


— Ба...


Дрожали ноги.


Он заставил себя выйти из-за печки, невольно поднял голову, встретился взглядом с черным лицом на иконе, замер в нерешительности. Потом медленно потянулся к тумбочке, осторожно коснулся ее рукой. И шагнул ближе — втянул себя на кухню.


— Ба...


Он увидел темную дыру в полу.


И деревянную крышку, обитую железными полосами.


И цепь.


И замок.


Он понял, куда подевалась бабушка, и напряжение отпустило его. Но сердце не унималось, и все так же дрожали ноги.


— Ба? — Он наклонился к лазу в подполье. Внизу было темно, оттуда веяло холодом и земляной гнилью. На пыльных ступеньках висели плотные тенета с коконами неродившихся пауков и с сухими скелетами пауков умерших.


— Ба! — Вовка не знал, что делать. Спуститься в подпол он не мог — боялся и глубокой темноты, и тяжелого запаха, и мерзких пауков. Представлялось ему, что стоит сойти с лестницы — и массивная крышка на петлях упадет сама собой, и загремит звеньями цепь, заползая в скобы, и спрыгнет со стола замок, клацая дужкой, словно челюстью...


Вовка боялся даже просто опустить голову.


И он стоял на коленях, тихо канюча:


— Ба... Ну, ба...


А когда ему послышался странный звук — словно гигантскому карасю сильно нажали на брюхо, — и когда в топкой тьме почудилось движение, — он сорвался с места, взлетел на печку, подхватил, втянул за собой лестницу и с головой нырнул под одеяло.


Выбравшись из подполья, бабушка первым делом заглянула ко внуку. Спросила:


— Чего бледный такой? Напугался?.. Ты, вроде, звал меня, или мне послышалось?


— А что у тебя там, ба?


— Где?


— В подполье.


— А! Старье всякое, вот проверить лазала. Но ты туда не суйся! — Она погрозила Вовке пальцем и заторопилась:


— Наши уж собираются, надо и мне...


Она закрыла лаз в подпол, задвинула две щеколды, протянула через скобы громыхающую цепь, заперла ее на замок. Тумбочку сдвинула на новое место — к самому умывальнику. Крышку лаза застелила половиком, сверху поставила табурет, на него — ведро с водой. Огляделась, отряхивая руки и передник, пошла к дверям.


— Ба! — окликнул ее Вовка.


— Что?


— Включи радио.


— Ох, шарманшик, — с неодобрением сказала бабушка, но радио включила.


Когда она ушла, Вовка слез с печки, добавил громкости и бегом вернулся в свою крепость — к книжкам, тетрадкам и карандашам, к шахматным фигуркам и погрызенным пластмассовым солдатикам. По радио передавали концерт по заявкам. Сперва веселую песню про волшебника-неумеху исполнила Алла Пугачева, потом благожелательная ведущая долго и скучно поздравляла именинников, а после этого была какая-то музыка — Вовка всё ждал, когда вступит певец, но так и не дождался. Похоже, слов для такой музыки никто не сумел написать — наверное, она была слишком сложная.


Он попытался что-нибудь сочинить сам, исчеркал три страницы, но и у него ничего не вышло.


Потом были новости, но Вовка их не слушал. Голос диктора говорил о вещах неинтересных: о выборах, о засушливом лете и лесных пожарах, о региональной олимпиаде и о сбежавших заключенных.


Вовка читал взрослую книгу. Называлась она “Всадник без головы”.


А когда прогнозом погоды закончились новости, и началась юмористическая передача, в дом вернулась бабушка. Бормоча что-то сердитое, она выключила грохочущее хохотом радио, села у окна и стала раскладывать карты.


Родных детей у Варвары Степановны не было — Бог не дал, хоть и случилось у нее в жизни два мужа: первый — Гриша, второй — Иван Сергеевич. За Гришу — гармониста и шефера — она вышла девкой. С Иваном Сергеевичем — агрономом пенсионером из райцентра — сошлась почти уже старухой.


Оба раза семейная жизнь не сложилась: через год после свадьбы Гришу зарезали на городском рынке, куда он возил совхозную картошку, а Иван Сергеевич не прожил после регистрации и двух лет — поехал на велосипеде в райцентр к родне и попал под машину.


Падчерицу свою Варвара Степановна увидела только на похоронах. Дочь Ивана Сергеевича была в черном и нарядном, заплаканные глаза ее были густо подведены тушью, а крашенные рыжие волосы выбивались из-под черной косынки, словно языки пламени.


На поминках они сели рядом, познакомились и разговорились. Падчерицу звали Надей, был у нее муж Леонид и сын Вова. Жили они в городе за триста километров от Минчакова, была у них трехкомнатная квартира, импортная машина, денежная работа и тяжелая болезнь ребёнка.


У Нади с собой оказалось несколько фотографий, и она показала их Варваре Степановне.


Одну из карточек Варвара Степановна разглядывала особенно долго.


Очень уж ей понравился белобрысый улыбчивый внучок.


Было в нем что-то от Ивана Сергеевича. И, как ни странно, от Гриши-гармониста тоже.


Вскоре пришли чужаки. Бабушка, видно, ждала их — не зря посматривала в окно, да прислушивалась к чему-то. А как увидела на тропе двух широко шагающих мужчин, сразу поднялась, смешала карты, крикнула внуку:


— Полезай на полати, спрячься под одёжей и носу не показывай, пока не скажу! Плохие люди, Вовушка, к нам!..


Деревянный настил меж печью и стеной был заставлен пустыми корзинами, завален старыми валенками и тряпьем. Вовка уже не раз хоронился там, пугая бабушку своим исчезновением — а вот поди-ка ты, оказывается, она знает его тайное укрытие!


Застонало под тяжелыми ногами крыльцо.


— Забрался?


— Да.


— И молчок, Вовушка! Что бы тут не делалось! Нет тебя дома!..


Хлопнула дверь. Протопали через комнату ноги.


— Одна живешь? — спросил голос, пахнущий табаком и перегаром.


— Одна, — согласилась бабушка.


— А вроде бы это твой внук рыбу ловил.


— Мой.


— Чего ж заливаешь, что одна?


— Так он не живет. Он гостит.


— Не вернулся еще?


— Нет.


— Смотри, бабка! У меня вся жопа в шрамах, я свист за километр чую.


— Говорю — нет его пока.


— Ну, на нет и суда нет... Слышь, кукольник, раздолбай ей ящик с хипишем.


Раздался звук удара, звякнули стекла, что-то хрустнуло, упало, рассыпалось. Вовка съежился.


— Телевизор где? — спросил сиплый голос.


— Нет у меня телевизора.


— Велосипед есть?


— Нет.


— Кукольник, пробеги-ка кругом...


Некоторое время никто ничего не говорил, только постанывали половицы, гремели подошвами сапоги, скрипели дверцы шкафов, что-то опрокидывалось, падало. Потом на пару секунд установилась такая тишина, что у Вовки заложило уши.


— Ладно, — сказал сиплый голос. — Живи пока.


Хлопнули ладоши о колени, скрипнул стул. Вовка, закусив губу, слушал, как уходят из дома чужаки и боялся дышать.


Всхлипнула и осеклась бабушка. Пробормотала что-то — то ли молитву, то ли проклятие.


И снова сделалось тихо — даже ходики не щелкали.


— Вылезай, Вова... Ушли они...


Вовка выполз из-под одежды, отодвинул валенки, выбрался из-за корзин, спустился с печки, подошел к бабушке, прижался к ней. Она обняла его одной рукой, другой обвела вокруг:


— Так-то зачем? Изверги...


Из проломленной решётки радиоточки вывалился искореженный динамик — словно раздавленный язык из разбитых зубов. Перевернутые ящики шкафа рассыпали по полу баночки, пуговицы, фотографии, письма, открытки, дорогие вовкины лекарства. Часы прострелили пружиной тюлевую занавеску. Под вешалкой грудой лежала одежда, с кровати была сброшена постель, перекосилось мутное от старости зеркало, три обшарпанных чемодана-кашалота вытошнили свое содержимое...


Вовка и не подозревал, что у бабушки есть столько вещей.


Ночью сон к Вовке не шел. Он закрывал глаза — и видел качающийся среди бликов поплавок. Было жарко. На кухне горел свет, там бабушка пила с соседями чай. Они монотонно шептались, тихо гремели чашками и блюдцами, шелестели обертками лежалых конфет, — звуки порой накрывали Вовку, глушили сознание, и он забывался на время. Ему начинало казаться, что он сидит рядом с гостями, прихлебывает обжигающий чай и тоже говорит что-то важное и непонятное. Потом вдруг он оказывался на берегу пруда, и тянул из воды еще одного карася. Но леска лопалась — и Вовка с маху садился на мокрые скользкие мостки, и замечал раздувшуюся пиявку на щиколотке, тонкую струйку крови и шлепок буро-зеленой тины. А поплавок скакал по блещущим волнам, уходя все дальше. Острое разочарование приводило Вовку в чувство. Он открывал глаза, ворочался, видел на потолке свет, слышал голоса, и не мог понять, сколько сейчас времени...


Однажды он очнулся, и не услышал голосов. Свет на кухне всё горел, но теперь он был едва заметен. Тишина давила на виски, от нее хотелось спрятаться, но она ждала и под одеялом, и под подушкой. Был там и поплавок на светящейся серебряной ряби.


Долго ворочался на сбитой простыне Вовка, напряженно вслушивался, не выдадут ли свое присутствие затаившиеся старики. Потом не выдержал, приподнялся, заглянул в кухню.


Там действительно никого не было. А из открытого подполья, похожего сейчас на могилу, широким столбом лился свет.


Как на картинке в детской Библии.


Рано утром яркое солнце заглянуло в избу и разбудило Вовку, пощекотав ему веки и ноздри. Бабушка спала на кровати, отвернувшись лицом к стене, с головой укрывшись лоскутным одеялом. В комнате был порядок — только часы пропали и радио, да белел свежий шрам на тюлевой занавеске.


Стараясь не потревожить бабушку, Вовка слез с печи, быстро оделся, достал из хлебницы кусок подсохшей булки, сунул за пазуху. На цыпочках прошел он через комнату, тихо снял с петли крючок запора, скользнул в темный коридор, пронесся через него, отворил еще одну дверь и выскочил на залитый светом просторный мост, откуда было два выхода на улицу — один прямо, другой через двор. Взяв из угла удочку, заляпанный ряской бидон и жестянку под наживку, Вовка покинул избу.


Вчерашнее почти забылось, как забываются днем ночные кошмары. Горячее солнце весело семафорило: всё в порядке! Легкий теплый ветер одобряюще и ласково ерошил волосы. Беззаботно звенели и цинькали пичуги.


А где-то в пруду, в тине, ворочался словно поросенок здоровенный карась. Такого на мотыля не поймать. Что ему мотыль? Такого надо брать на жирного бойкого червя, обязательно ярко-розового и с коричневым ободком. И на большой крючок, не на обычный заглотыш...


На задворках раньше была навозная куча. Она давно уже перепрела и заросла травой, но червяки там водились знатные. Вовка открыл это случайно, когда, начитавшись про археологов и ученого Шампольона, решил заняться раскопками вокруг бабушкиного дома, и выяснил, что самая богатая с точки зрения археологии область находится позади двора. Его добычей тогда стали лоснящиеся глиняные черепки, чьи-то большие кости, подкова в ржавой шелухе и зеленый стеклянный камушек, очень похожий на изумруд...


Вовка бросил удочку на росистую траву, поставил рядом бидон и взял прислоненную к венцу сруба лопату. И тут из-за угла двора шагнул на свет кто-то высокий и худой, в мятой клетчатой рубахе, выцветших солдатских брюках и сапогах. Длинные руки его болтались, словно веревки, а на тонких пальцах была бурая кровь. Вовка едва не закричал, вскинул голову.


— Ты тетки Варвары внук? — спросил человек, и Вовка узнал его.


— Да, — сказал он неуверенно, не зная, как нужно разговаривать со взрослым дурачком.


— Она ведьма, — сообщил слабоумный Дима и сел на корточки, разглядывая Вовку странными глазами. — Это все знают… — Он улыбнулся, показав гнилые пеньки зубов, закивал часто и мелко, надул щеки. Потом выдохнул резко — и быстро, словно боялся захлебнуться словами, заговорил:


— Да, ведьма, я знаю, тетка Варвара ведьма, все знают, даже в Тормосове знают, и в Лазарцеве знают, раньше всё ходили к ней, лечились, а теперь не ходят, боятся. А как не бояться — у нее два мужа были, и умерли оба, а детей не было, а внук есть. Ведьма, точно говорю, все знают, а в подполье ведьмак у нее, она ему мужей скормила, и тебя скормит, и всех скормит — как кур скормит, кровью напоит, мясом накормит...


Вовка попятился, не решаясь повернуться к Диме-дурачку спиной, не в силах оторвать взгляд от его чумных глаз. Легкая тучка прикрыла солнце, и вмиг сделалось зябко.


— Не веришь? — медленно поднялся Дима. — Не веришь про бабку? А она ночью кур рубила, я видел, луна светила, а она топором их по шее — раз! они крыльями машут, убежать от нее хотят, а головы-то уже нет, и кровь брызжет, пена из шеи идет, шипит, а они уже мертвые, но еще живые, она ими трясет, вот, вот, вот! — Он из кармана брюк вытащил куриные головы, на грязных ладонях протянул их Вовке. И тот выронил лопату, шарахнулся в сторону, поскользнулся на мокрой траве, упал руками в куриный помет, перевернулся, вскочил, запнулся больно о чугунную поилку и, не чуя ног, забыв об удочке, о червяках, о карасе-поросенке, помчался назад, в дом, на печку, под одеяло.


В половине восьмого на шкафу задребезжал старый будильник, и бабушка встала. Первым делом она подошла к окну, открыла его, выглянула на улицу, пробормотала:


— Дождик к обеду соберется...


Вовка сидел тихо, но бабушка словно почуяла неладное:


— Спишь, запечный житель?


— Нет.


— Ты не заболел?


— Нет.


— На улицу не ходил?


— Я совсем немножко.


Бабушка вздохнула:


— Ох, бедовая голова. Говорила же, не ходи пока гулять... Видел тебя кто?


— Дима.


— Дурачок? Он-то что делал?


— Не знаю.


— Напугал тебя?


— Да... Чуть-чуть...


— Наговорил, чай, всякого. Ведьмой называл меня?


— Называл.


— Ты, Вова, его не слушай, — строго сказала бабушка. — Дурачок он, чего с него взять... — Она вновь подошла к окну, захлопнула его, опустила медный шпингалет. — Надо мне идти. В восемь часов велели нам еще раз собраться. Теперь по два раза на дню будут нас как скотину сгонять, да считать по головам, не пропал ли кто... Ты, Вова, сядь у окна. Я им опять скажу, что ты с самого утра, не спросившись, в лес ушел. Дом прикрою, но если увидишь, что чужой идет, спрячься, как вчера спрятался. Хорошо?


— Хорошо, ба...


Оставшись один, Вовка сел к завешенному жёлтым тюлем окну. Он видел, как мимо колодца прохромал, опираясь на клюку, дед Семён, которого бабушка почему-то называла Колуном, как из-за кустов сирени вышла на тропку соседка баба Люба, единственная, у кого хватало сил держать корову, как она встала под корявой ветлой и дождалась бабушку Варвару Степановну, а потом они вместе направились к избе бабушки Анны Сергеевны, что находился на другом посаде возле школы-развалюхи, с головой заросшей крапивой. Там уже стояли люди, но кто они — пришлые мужики или местные старики — Вовка разглядеть не сумел. Забыв о своем страхе перед пустым домом, он следил за собирающимися людьми, и чувствовал, как в груди рождается страх новый — рациональный и конкретный — страх за бабушку, за местных стариков, за себя и за родителей.


(Продолжение в комментариях)

Автор: Михаил Кликин

Показать полностью
95
Пятничный Алукард
8 Комментариев в Лига Художников  
Пятничный Алукард пятничный тег моё, рисунок красками, вампиры, Алукард, моё

Пятница только начинается, а вампиры уже в хлам. Холст, гуашь, кривые руки :3

55
Увидеть Солнце и...
12 Комментариев в Арт  
Увидеть Солнце и...
40
Алхимик
6 Комментариев в Лига Художников  
Алхимик арт, цифровой рисунок, вампиры, персонаж

Нужно было нарисовать вампиршу, хозяйку алхимической лавки. Что-то как-то так вышло

224
Я - легенда, или Последний человек на Земле
86 Комментариев  
Я - легенда, или Последний человек на Земле длиннопост, я легенда, Ричард Мэтисон, вампиры, экранизация, ужасы, Интересное, Фильмы
Показать полностью 1
115
Регис, Детлафф - Рендеры
21 Комментарий в Мир Ведьмака  
Регис, Детлафф - Рендеры Ведьмак, Ведьмак 3, Кровь и Вино, Регис, Детлафф, вампиры, Рендер, длиннопост
Регис, Детлафф - Рендеры Ведьмак, Ведьмак 3, Кровь и Вино, Регис, Детлафф, вампиры, Рендер, длиннопост
Показать полностью 2
27
Krul Tepes
0 Комментариев  
Krul Tepes
60
Снег, зеркало, яблоко
9 Комментариев в CreepyStory  

Я не знаю, чем она была. Никто из нас не знает. Родившись, она убила свою мать, но и это недостаточное объяснение.

Меня называют мудрой, но я далеко не мудра, хотя и провидела случившееся обрывками, улавливала застывшие картины, притаившиеся в стоячей воде или в холодном стекле моего зеркала. Будь я мудра, то не попыталась бы изменить увиденное. Будь я мудра, то убила бы себя еще до того, как повстречала ее, еще до того, как на мне задержался его взгляд.


Мудрая женщина, колдунья – так меня называли, и всю мою жизнь я видела его лицо в снах и отражении в воде: шестнадцать лет мечтаний о нем до того дня, когда однажды утром он придержал своего коня у моста и спросил, как меня зовут. Он поднял меня на высокое седло, и мы поехали в мой маленький домик, я зарывалась лицом в мягкое золото его волос. Он спросил лучшего, что у меня есть: это ведь право короля.


Его борода отливала красной бронзой на утреннем солнце, я узнала его – не короля, ведь тогда я ничего не ведала о королях, нет, я узнала моего возлюбленного из снов. Он взял у меня все, что хотел, ведь таково право королей, но на следующий день вернулся ко мне, и на следующую ночь тоже: его борода была такой рыжей, волосы такими золотыми, глаза – синевы летнего неба, кожа загорелая до спелости пшеницы.


Когда он привел меня во дворец, его дочь была еще дитя, всего пяти весен. В комнате принцессы наверху башни висел потрет ее покойной матери, высокой женщины с волосами цвета темного дерева и орехово-карими глазами. Она была иной крови, чем ее бледная дочь.


Девочка отказывалась есть вместе с нами. Не знаю, где и чем она питалась.


У меня были свои покои, а у моего супруга-короля – свои. Когда он желал меня, то посылал за мной, и я шла к нему и удовлетворяла его, и получала от него удовлетворение.


Однажды ночью через несколько месяцев после моего приезда ко мне пришла она. Ей было шесть. Я вышивала при свете лампы, щурясь от дыма и неверного мерцания пламени. А когда подняла глаза, увидела ее.


– Принцесса?


Она молчала. Глаза у нее были черные, как два уголька, волосы – еще чернее, а губы – краснее крови. Она поглядела на меня и улыбнулась. Даже тогда, в свете лампы, ее зубы показались мне острыми.


– Что ты делаешь в этой части дворца?


– Я есть хочу, – сказала она, как сказал бы любой ребенок.


Была зима, когда свежая еда – все равно, что мечты о тепле и солнечном свете, но с балки в моем покое свисала связка яблок, высушенных и с вынутыми косточками. Сняв одно, я протянула ей.


– Вот, возьми.


Осень – пора высушивания и заготовок, время сбора яблок и вытапливания гусиного жира. Тогда же близился праздник середины зимы, когда мы натираем гусиным жиром целую свинью и начиняем ее осенними яблоками, потом мы жарим ее в очаге или на костре и готовим пироги и клецки на шкварках.


Взяв у меня сушеное яблоко, она стала кусать его острыми желтыми зубами.


– Вкусно?


Она кивнула. Я всегда боялась маленькой принцессы, но в то мгновение сердце у меня растаяло, и кончиками пальцев я ласково коснулась ее щеки. Она посмотрела на меня и улыбнулась – она так редко улыбалась, – а потом вонзила зубы в основание моего большого пальца, в холмик Венеры, так что выступила кровь.


От боли и удивления я закричала, но она поглядела на меня, и крик замер у меня в горле.


А маленькая принцесса прильнула губами к моей руке и стала лизать, сосать и пить. Напившись, она ушла из моего покоя. У меня на глазах ранка начала затягиваться, рубцеваться, исцеляться. На следующий день остался только старый шрам, будто я порезалась карманным ножиком в детстве.


Она заморозила меня, завладела мной, подчинила себе. Это напугало меня больше, чем то, что она напиталась моей кровью. После той ночи я с наступлением сумерек стала запирать свою дверь, закладывать в скобы оструганный ствол молодого дубка и приказала кузнецу выковать железные решетки, которые он поставил мне на окна.


Мой супруг, моя любовь, мой король посылал за мной все реже и реже, а когда я приходила к нему, он был точно одурманен, беспокоен, растерян. Он больше не мог удовлетворить женщину, как пристало мужчине, и не позволял мне ублажить его ртом: в тот единственный раз, когда я попыталась, он дернулся и заплакал. Я отняла губы и крепко его обняла, и укачивала, пока рыдания не стихли, и он не уснул как дитя.


Пока он спал, я провела пальцами по его коже, – вся она была ребристой от множества старых шрамов. Но по первым дням нашей любви я помнила только один – в боку, где в юности его ранил вепрь.


Вскоре от него осталась лишь тень человека, которого я повстречала и полюбила у моста. Его кости синим и белым проступили из-под кожи. Я была с ним до конца: руки у него были холодны, как камень, глаза стали молочно-голубыми, его волосы и борода поблекли, потеряли блеск и обвисли. Он умер, не исповедавшись. Все его тело с ног до головы было в горбиках и рытвинах от застарелых крохотных шрамов.


Он почти ничего не весил. Земля промерзла, и мы не смогли вырыть ему могилу, а потому сложили курган из камней и валунов над телом – в дань памяти, ведь от него осталось так мало, что им погнушались бы даже дикие звери и птицы.


А я стала королевой.


Я была глупа и молода – восемнадцать весен пришли и ушли с тех пор, как я впервые увидела свет дня, – и не сделала того, что сделала бы сейчас.


Верно, я и сегодня приказала бы вырезать ей сердце. А еще приказала бы отрубить ей голову, руки и ноги. Я велела бы ее расчленить, а потом смотрела бы на городской площади, как палач добела раздувает мехами огонь, бесстрастно наблюдала бы, как он бросает в костер куски разрубленного тела. Вокруг площади я поставила бы лучников, которые подстрелили бы любую птицу, любого зверя, который посмел бы приблизиться к пламени, будь то ворон или собака, ястреб или крыса. И не сомкнула бы глаз до тех пор, пока принцесса не превратилась бы в пепел, и мягкий ветерок не развеял бы ее, как снег.


Но я этого не сделала, а за ошибки надо платить.


Потом говорили, что меня обманули, что это было не ее сердце, что это было сердце зверя – оленя, быть может, или кабана. Те, кто так говорил, ошибались.


Другие твердят (но это ее ложь, а не моя), что мне принесли сердце, и я его съела. Ложь и полуправда сыплются как снег, покрывая то, что я помню, то, что я видела. Чужой и неузнаваемый после снегопада край – вот во что она превратила мою жизнь.


Шрамы были на моей любви, на бедрах ее отца и на его чреслах, когда он умер. Я с ними не пошла. Они забрали ее днем, пока она спала и была слабее всего. Они унесли ее в чащу леса, распустили на ней рубашку и вырезали ее сердце, а мертвое тело оставили в лощинке, чтобы его поглотил лес.


Лес – темное место, граница многих королевств, не нашлось бы ни одного глупца, кто стал бы утверждать свою над ним власть. В лесу живут преступники. В лесу живут разбойники, а еще волки. Можно десяток дней скакать по лесу и не встретить ни одной живой души, но все время за тобой будут наблюдать чьи-то глаза.


Мне принесли ее сердце. Я знала, что оно ее – ни сердце от свиноматки, ни сердце от голубки не продолжало бы вырезанное пульсировать и биться, как делало это.


Я отнесла его в свой покой. Я его не съела: я подвесила его на балке над моей кроватью, подвесила на нитке, на которую нанизала головки чеснока и ягоды рябины, оранжево-красные, как грудка малиновки.


За окном падал снег, скрывая следы моих охотников, укрывая ее крохотное тельце в лесу.


Я велела кузнецу снять решетки с моих окон и, когда клонился к закату короткий зимний день, подолгу сидела у окна, глядя на лес, пока не ложилась тьма.


В лесу, как я уже говорила, жили люди. Иногда они выходили из чащи на Весеннюю ярмарку – жадные, дикие опасные люди. Одни были уродами и калеками, жалкими карликами и горбунами, у других были огромные зубы и пустые глаза идиотов, у третьих – пальцы с перепонками, как у лягушки, или руки, как клешни у рака. Каждый год они выползали из леса на Весеннюю ярмарку, которую устраивали, когда сойдет снег.


В юности я работала на ярмарке, и лесной люд уже тогда меня пугал. Я предсказывала людям судьбу, высматривала ее в стоячей воде, а после, когда стала старше, в круге полированного стекла, обратная сторона которого была посеребренной – его мне подарил один купец, чью потерявшуюся лошадь я углядела в луже разлитых чернил.


И торговцы на ярмарке тоже боялись лесных людей: гвоздями прибивали свои товары к голым доскам козел – огромными железными гвоздями прибивали к дереву пряники и кожаные ремни. Если их не прибить, говорили они, лесные люди схватят их и убегут, жуя на бегу украденные пряники, размахивая над головой ворованными ремнями.


Но у лесного люда были деньги: монетка тут, монетка там, иногда испачканные зеленью или землей, и лица на монетах были незнакомы даже самым старым среди нас. Еще у них были вещи на обмен, и потому ярмарка процветала, служа изгоям и карликам, служа разбойникам (если они были осмотрительны), которые охотились на редких путников из лежащих за лесом стран, на цыган или на оленей. (В глазах закона это было разбоем. Олени принадлежали королеве.)


Медленно текли годы, и мой народ утверждал, что я правлю им мудро. Сердце все так же висело у меня над кроватью и слабо пульсировало по ночам. Если кто-то и горевал по ребенку, свидетельств того я не видела: тогда она еще наводила страх и люди считали себя счастливыми, что избавились от нее.


Одна Весенняя ярмарка следовала за другой: всего пять, и каждая следующая была унылее, беднее, скуднее предыдущей. Все меньше лесных людей приходили покупать наши товары. А те, кто приходил, казались подавленными и беспокойными. Торговцы перестали прибивать к козлам свой товар. На пятый год из лесу вышла лишь горсть людей – дюжина сбившихся от страха в кучку волосатых карликов. И никого больше.


Когда торги закончились, ко мне пришли распорядитель ярмарки и его паж. Первого я немного знала до того, как стала королевой.


– Я пришел к тебе не как к моей королеве, – сказал он. Я молчала. И слушала.


– Я пришел к тебе потому, что ты мудра, – продолжал он. – Ребенком, лишь посмотрев в лужу чернил, ты нашла потерявшегося жеребенка; девушкой, лишь посмотрев в свое зеркало, ты нашла потерявшегося младенца, который далеко ушел от своей матери. Тебе ведомы тайны, и ты можешь сыскать сокрытое. Что пожирает лесной люд, моя королева? – спросил он. – В будущем году Весенней ярмарки не будет вовсе. Путники из других королевств стали редки, лесные люди почти исчезли. Еще один такой год, и мы все умрем с голоду.


Я приказала служанке принести мне зеркало. Это была немудреная вещица, посеребренный сзади стеклянный диск, который я хранила завернутым в шкуру олененка в сундуке у себя в покое.


Мне его принесли, и я в него заглянула.


Ей было двенадцать – уже не малое дитя. Кожа у нее была все еще бледная, глаза и волосы – угольно-черные, губы – кроваво-красные. На ней была одежда, в которой она в последний раз покинула дворец, – рубаха и юбка, но теперь они были ей малы и многократно заштопаны. Поверх них она носила кожаный плащ, а вместо башмаков на крохотных ножках – два кожаных мешка, подвязанных шнурками. Она стояла в лесу за деревом.


Перед моим мысленным она начала красться и перебегать на четвереньках от дерева к дереву, будто зверь: летучая мышь или волк. Она за кем-то следила.


Это был монах. Одет он был в рогожу, его ноги были босы, а ступни покрыты шрамами, волосы на лице и на месте тонзуры давно уже отросли. Она следила за ним из-за деревьев. Наконец он остановился на ночлег и стал разводить костер: сложил ветки, а на растопку разломал гнездо малиновки. В мешочке на поясе у него был кремень, и он постучал им по кресалу, пока искра не перекинулась на сухие прутики и не заплясало пламя. В гнезде, которое он нашел, было два яйца, их он съел сырыми. Скудный, наверное, ужин, для такого дюжего мужчины.


И пока он грелся у костра, она вышла из укрытия. Приникнув к земле по ту сторону пламени, она глядела на него в упор. Он улыбнулся, будто давно не видел другой живой души, и поманил ее к себе.Встав, она обошла костер, но остановилась выжидающе на расстоянии вытянутой руки. Он порылся в складках рясы и нашел монету — маленькое медное пенни, которое бросил ей. Поймав пенни, она кивнула и подошла к нему ближе. Он потянул за служившую ему поясом веревку, и его сутана распахнулась. Тело у него было волосатое, как у зверя. Она толкнула его на мох. Одна рука, точно паук, поползла по волосам, пока не сжалась на его стволе, другая выводила круги вокруг левого соска. Закрыв глаза, он запустил огромную лапу ей под юбку. Она же приникла губами к соску, который теребила, — ее кожа казалась такой белой на фоне его мохнатого, бурого тела.


Она глубоко вонзила зубы ему в грудь. Его глаза распахнулись, потом закрылись снова, а она стала пить. Она оседлала его, но питаться не перестала. И пока она кормилась, между ее ног начала сочиться и стекать прозрачная черноватая жидкость.


— Ты знаешь, что не пускает путников в наш город? Что случилось с лесным людом? — спросил распорядитель ярмарки.


А я прикрыла зеркало оленьей кожей и сказала ему, что сама позабочусь о том, чтобы лес снова стал для всех безопасен.


Она наводила на меня страх, но что мне оставалось? Я была королева.


Неразумная женщина пошла бы в лес и попыталась поймать тварь, но я уже была неразумна раз и не желала повторять свою ошибку. Я сидела над старыми книгами. Я говорила с цыганскими женщинами (цыгане приходили в наши земли, преодолевая горы на юге, лишь бы не пересекать лес к северу и западу).


Я подготовилась и собрала то, что мне потребуется, и когда выпал первый снег, была готова.


Нагая, я поднялась в одиночестве на самую высокую башню дворца, на площадку, открытую небу. Мое тело холодили ветра, мурашки поползли по моим рукам, грудям и бедрам. Я принесла с собой серебряный таз и корзинку, в которую загодя сложила серебряный нож, серебряную булавку, щипцы, серый плащ и три зеленых яблока.


Опустив принесенное на каменный пол, я стала нагая, смиренная пред ночным небом и ветром. Увидь меня кто-нибудь там, я велела бы выколоть ему глаза. Но подсматривать за мной было некому. По небу неслись облака, то скрывая, то вновь являя убывающую луну.


Взяв серебряный нож, я порезала себе левую руку — раз, другой, третий. Три раза. В таз закапала кровь, алая жидкость, но в свете луны — черная.


К ней я добавила порошок из сосуда, что висел у меня на груди. Это была бурая пыль, приготовленная из высушенных трав, кожи особой жабы и многого другого. Она загустила кровь, но не дала ей свернуться.


Одно за другим я взяла три яблока и серебряной булавкой проколола на них кожуру. Потом опустила яблоки в серебряный таз и оставила их там, а первые в этом году крохотные снежинки медленно ложились на мое тело, на яблоки и на кровь.


Когда заря окрасила небо, я укуталась в серый плащ, одно за другими серебряными щипцами достала из серебряного таза красные яблоки, стараясь их не касаться, и положила в корзинку. На дне серебряного таза не осталось ни моей крови, ни бурой пыли, только зеленовато-черный осадок, похожий на ярь-медянку.


Таз я закопала в землю. Потом навела на яблоки чары (как когда-то, много лет назад, у моста наложила чары красоты на себя саму), чтобы они стали самыми чудесными яблоками на всем белом свете, и алые сполохи на их кожуре приобрели теплый цвет свежей крови.


Надвинув на лицо капюшон, я взяла с собой цветные ленты и украшения для волос, которыми прикрыла яблоки в камышовой корзинке, и одна пошла в лес, пока не пришла к ее жилищу: высокому утесу из песчаника, испещренному глубокими норами, которые уводили в темные недра.


Вокруг утеса росли деревья и высились валуны, и я незаметно переходила от дерева к дереву, от валуна к валуну, не потревожив ни веточки, ни упавшего листа. Наконец я отыскала себе укрытие и стала ждать – и наблюдать.


Несколько часов спустя из одной норы выбрался выводок карликов – уродливых и искривленных волосатых человечков, прежних обитателей этой земли. Теперь их редко встретишь.


Они скрылись в лесу и меня не заметили, хотя один остановился помочиться на валун, за которым я укрывалась.


Я ждала. Никто больше не появился.


Подойдя к норе, я позвала надтреснутым старушечьим голосом. Шрам на моей руке запульсировал, когда она вышла ко мне из темноты, одна и нагая. Ей, моей падчерице, было тринадцать лет, и ничто не портило совершенной белизны ее кожи, кроме багрового шрама под левой грудью, где давным-давно у нее вырезали сердце. Внутренняя часть ее бедер была испачкана влажной черной грязью.


Она всматривалась в меня, скрытую под плащом. И взгляд у нее был голодный.


– Ленты, пригожая девица, – прокаркала я. – Красивые ленты для ваших волос…


Улыбнувшись, она поманила меня к себе. Рывок – это шрам на моей руке потянул меня к ней. Я сделала то, что намеревалась, но много охотнее, чем хотела: я уронила корзинку и завопила, как трусливая старая торговка, которой прикидывалась, и побежала прочь.


Мой серый плащ был цвета леса, и ноги несли меня быстро, она не догнала меня.


Я же вернулась во дворец.


Дальнейшего я не видела. Но давайте представим себе, как разочарованная и голодная девушка возвращается в свою нору и находит на земле брошенную корзинку.


Что она сделала?


Мне хочется думать, что сперва она поиграла с лентами, вплела их в волосы цвета воронова крыла, обернула вокруг бледной шейки или тоненькой талии.


А потом из любопытства отодвинула тряпицу посмотреть, что еще есть в корзинке, и увидела красные-красные яблоки.


Разумеется, они благоухали свежими яблоками, но еще от них пахло кровью. А она была голодна. Представляю себе, как она берет яблоко, прижимает его к щеке, кожей ощущая его холодную гладкость.


И она открыла рот и глубоко вонзила в него зубы…


К тому времени, когда я достигла моего покоя, сердце, подвешенное на нити с потолочной балки – рядом с яблоками, окороками и вялеными сосисками, – перестало биться. Оно просто тихонько висело, недвижимое и безжизненное, и я снова почувствовала себя в безопасности.


Зимние снега легли высокими и глубокими и стаяли поздно. К наступлению весны мы все были голодны.


В тот год Весенняя ярмарка несколько ожила. Лесной люд был немногочислен, но пришел, а еще прибыли путники из земель за лесом.


Я видела, как волосатые человечки из пещеры в утесе торговались за куски стекла, обломки кристаллов и кварца. За стекло они заплатили серебряными монетами – добычей, принесенной с ночной охоты моей падчерицей, в этом у меня не было сомнений. Когда прошел слух, что именно они покупают, горожане побежали по домам и вернулись со своими амулетами из кристаллов, а несколько человек принесли даже оконные стекла.


Я было подумала, не приказать ли убить волосатых человечков, но не сделала этого. Пока с балки в моем покое сердце свисало недвижимое и холодное, мне ничто не грозило и лесному люду тоже, а значит – и жителям города.


Наступило мое двадцать пятое лето, моя падчерица съела отравленные плоды две зимы назад, когда в мой дворец пришел принц. Он был высоким, очень высоким, с холодными зелеными глазами и смуглой кожей тех, кто живет за горами. Он приехал со свитой, достаточно большой, чтобы его защитить, достаточно маленькой, чтобы другой правитель – я, например, – не счел ее возможной себе угрозой.


Я была практична: я подумала про союз между нашими землями, подумала про королевство, тянущееся от леса до самого моря на юге, подумала про моего златовласого возлюбленного, который уже восемь лет покоился в земле, и ночью пошла в покой принца. Я не невинная девица, хотя мой покойный супруг, который когда-то был моим королем, поистине был первым моим возлюбленным, что бы потом ни говорили.


Поначалу принц как будто возбудился. Он попросил меня снять рубашку и встать перед распахнутым окном подальше от очага, пока кожа у меня не стала холодной как камень. Потом он попросил меня лечь навзничь, сложить на груди руки и широко открыть глаза – но смотреть только в потолок. Он велел мне не двигаться и почти не дышать. Он молил меня не говорить ничего. Он раздвинул мне ноги.


И тогда он вошел в меня.


Когда же он начал двигаться во мне, я почувствовала, как поднимаются мои бедра, почувствовала, как сама двигаюсь ему под стать, вздох за вздохом, толчок за толчком. Я застонала – просто не могла сдержаться.


Его ствол выскользнул из меня. Протянув руку, я коснулась его – крохотной, скользкой козявки.


– Прошу, – шепотом взмолился он, – ты не должна ни двигаться, ни говорить. Просто лежи на камнях, такая холодная, такая прекрасная.


Я постаралась, но он утратил силу, которая придавала ему мужества, и довольно скоро я ушла из покоя принца, а в ушах у меня еще звучали его проклятия и слезы.


На следующий день рано утром он – уехал, забрав всех своих людей, – они поскакали в лес.


Представляю себе его чресла, пока он ехал, неудовлетворенность, камнем залегшую в основании его ствола. Воображаю себе его плотно сжатые губы. Потом представляю себе, как небольшой отряд едет по лесу и выезжает наконец к стеклянной гробнице моей падчерицы. Такая бледная. Такая холодная. Обнаженная под стеклом. Почти ребенок. Недвижима, мертва.


В моем воображении я почти чувствую, как внезапно отвердевает его ствол, вижу, как им овладевает похоть, слышу молитвы, которые он бормочет вполголоса, благодаря небеса за свою удачу. Я представляю себе, как он торгуется с волосатыми человечками, предлагает им золото и пряности в обмен на прекрасный труп под стеклянным саркофагом.


С готовностью ли они взяли золото? Или поглядели на его конную свиту, на острые мечи и копья и поняли, что иного выхода у них нет?


Не знаю. Меня там не было. В зеркало я не смотрела. Могу только воображать…


Руки, снимающие куски стекла и кварца с ее хладного тела. Руки, нежно гладящие ее хладную щеку, сдвигающие ее хладную руку, ликующие, что труп еще свеж и податлив.


Взял ли он ее прямо там, у всех на виду? Или велел перенести в укромное место прежде, чем войти в нее?


Мне неведомо.


Вытряхнул ли он яблоко у нее из глотки? Или, пока он вонзался в ее хладное тело, ее глаза медленно открылись? Раздвинулись ли ее губы, эти красные хладные губы, обнажились ли острые желтые зубы у смуглой шеи, когда кровь, которая есть жизнь, потекла ей в горло, смывая кусок яблока, смывая мой яд?


Мне остается только гадать. Наверняка я не знаю.


Вот что я знаю. – Ночью я проснулась от того, что ее сердце запульсировало и забилось опять. Сверху мне на лицо закапала соленая кровь. Я села. Рука у меня горела и гудела, будто по основанию большого пальца я ударила камнем.


В мою дверь барабанили. Я испугалась, но ведь я королева и не выкажу страха. Я распахнула дверь.


Первыми в мой покой вошли его воины и окружили меня, наставив на меня свои острые мечи и длинные копья.


Потом вошел он. И он плюнул мне в лицо.


Наконец в мой покой вошла она, как сделала это, когда я только стала королевой, а она была шестилетним ребенком. Она не изменилась. Ни в чем не изменилась.


Она дернула за нить, на которой было подвешено ее сердце. Она сорвала одну за другой ягоды рябины, сорвала головку чеснока, за столько лет совсем уже высохшую, потом взяла свое собственное, свое бьющееся сердце – маленькое, не больше чем у молочного козленка или медвежонка, а оно полнилось кровью, выплескивавшейся ей на руку.


Ногти у нее, наверное, были острые, как стекло: ими она разрезала себе плоть, проведя по пурпурному шраму. Ее грудь внезапно раззявилась – пустая и бескровная. Она лизнула разок свое сердце – а кровь все бежала у нее по рукам – и задвинула его глубоко под ребра.


Я видела, как она это делает. Я видела, как она снова закрыла и сдвинула плоть и кожу. Я видела, как пурпурный шрам начал бледнеть.


Ее принц поглядел на нее было беспокойно, но все же обнял за плечи, и они встали бок о бок и ждали. Но вместе с сердцем в нее не вошло тепло, и на губах у нее остался налет смерти, и потому его похоть ничуть не уменьшилась.


Они сказали мне, что поженятся, и два королевства действительно объединятся. Они сказали, что в день свадьбы я буду с ними.


Тут становится жарко.


Они оговорили меня перед моим народом, приправляя толикой правды похлебку, сваренную из лжи.


Меня связали и держали в крохотной каменной каморке под дворцом, в подземельях я пробыла всю осень. Сегодня за мной пришли. Сорвали с меня лохмотья и смыли грязь, потом побрили мне голову и пах и натерли мою кожу гусиным жиром.


Снег падал, пока меня несли – по мужчине на руку, по мужчине на ногу – всем напоказ, распятую и холодную через зимнюю толпу и затолкали в эту печь для обжига.


Моя падчерица стояла рядом со своим принцем. Она смотрела на меня, на мое унижение, но молчала.


Когда, глумясь, меня заталкивали в печь, я увидела, как одна снежинка легла ей на белую щеку и так и осталась на ней, не тая.


Они закрыли за мной дверцу печи. Тут становится все жарче, а там они поют, веселятся и стучат в железные стенки.


Она не смеялась, не глумилась, не говорила. Она не издевалась и не отвернула лица. Но она смотрела на меня, и на мгновение я увидела свое отражение в ее глазах.


Я не буду кричать. Этого удовольствия я им не доставлю. Тело мое они получат, но моя душа и моя история принадлежат только мне, со мной и умрут.


Гусиный жир начинает плавиться и блестеть. Я не издам ни звука. Больше я думать об этом не буду.


А стану думать про снежинку на ее щеке.


Думать про волосы, черные, как уголь, про губы, красные, как кровь, про кожу, белую как снег.


Автор: Нил Гейман

Источник: сборник "Дым и зеркала", 1998 г.

Показать полностью
1481
Способ суицида
139 Комментариев в Комиксы  

для вампира

Способ суицида Комиксы, вампиры, длиннопост
Способ суицида Комиксы, вампиры, длиннопост
Показать полностью 4
209
Тяжко вампирам в Италии
10 Комментариев  
Тяжко вампирам в Италии
498
Кот-вампир
16 Комментариев в Котомафия  
Кот-вампир
73
Летучие мыши-вампиры впервые адаптировались к человеческой крови
11 Комментариев в Наука | Science  

Обычные жертвы южноамериканских летучих мышей-вампиров – это птицы, в том числе домашние куры. Лишь недавно ученые продемонстрировали переход одной из их популяций к питанию человеческой кровью.

Летучие мыши-вампиры впервые адаптировались к человеческой крови наука, летучая мышь, вампиры, кровь, длиннопост

Слава кровососущих летучих мышей куда обширнее их реального распространения и тем более – опасности. Сегодня известно всего три вида крошечных рукокрылых вампиров, все они обитают в Центральной и Южной Америке и предпочитают кровь птиц млекопитающим, а тем более человеку. Однако 20-граммовые мохноногие Diphylla ecaudata, живущие на севере Бразилии, демонстрируют стремительную адаптацию к питанию кровью людей. Отчет об этом зоолог Энрико Бернард (Enrico Bernard) и его коллеги опубликовали в журнале Польской академии наук Acta Chiropterologica.


Из всех трех видов вампировых летучих мышей только десмоды (Desmodus rotundus) более-менее регулярно питаются кровью млекопитающих, но и для них люди совсем необычная цель: сообщения об укусах человека крайне редки. Ну а мохноногие Diphylla ecaudata питаются почти исключительно птичьей кровью, часто посещая курятники, но никак не их владельцев.

В самом деле, расширение источников пищи для них совсем непросто и требует серьезных адаптаций. В крови млекопитающих, в сравнении с птицами, меньше воды и жиров, но больше белковых компонентов, и десмоды развили способность лучше усваивать белки, которые считались недоступными двум другим видам вампировых летучих мышей, в том числе и мохноногим. Да и те переходят на питание кровью свиней и коз, как считается, лишь в случае серьезной нехватки более подходящей им птичьей крови. Тем неожиданнее оказалась находка, сделанная Бернардом и его коллегами.


Ученые собрали 15 образцов экскрементов D. ecaudata в тропическом листопадном редколесье (каатинге) на севере Бразилии. Проанализировав присутствующую в них ДНК, они с удивлением обнаружили смесь генов – и птичьих, и человеческих, что явно указывает на смешанное питание этих летучих мышей.


Авторы отмечают, что эта адаптация могла развиться в ответ на вырубку лесов и сокращение численности их жителей, обычных жертв мохноногих вампиров, местных птиц – пенелоп (Penelopinae), тинаму (Tinamidae) и темнохвостых голубей (Patagioenas). По мнению ученых, это заставило вапмиров активнее охотиться на домашнюю птицу и все теснее сближаться с человеком. «Жилищные условия здесь обычно крайне бедны, люди живут в тесном контакте с домашними животными», – объяснил Энрико Бернард в интервью The New Scientist.


Необычный случай представляет большой интерес для ученых. Им еще предстоит выяснить, какие именно изменения произошли с желудочно-кишечным трактом и со слюной D. ecaudata, дав им возможность эффективно питаться человеческой кровью. Они ожидают найти как минимум новые механизмы для эффективного переваривания белков в условиях нехватки жиров – а возможно, и мощные антикоагуляционные средства, адаптированные для нашей крови.


У обычных же людей находка вызывает серьезную обеспокоенность: летучие мыши известны своей способностью переносить поразительное количество опасных для людей вирусов. И если обычно для передачи болезни требуется третий участник – например, комар, кусающий и людей, и рукокрылых, – то в новой ситуации инфекции смогут распространяться куда проще и быстрее.



Источник

Показать полностью
690
С кирпичом во рту: в Польше найдены «вампирские» захоронения
69 Комментариев в Наука | Science  

Археологи обнаружили на территории западной Польши скелеты с отверстиями в позвонках - очевидно, кто-то прибивал мёртвые тела к земле. Кому принадлежали останки, от каких болезней страдали несчастные, зачем в эпоху Средневековья покойников клали лицом вниз и засовывали им в рот кирпичи - в материале АНТРОПОГЕНЕЗ.РУ.

Польские археологи нашли средневековые останки трёх «вампиров» - людей, чьи тела были сильно покалечены до погребения, вероятно, с целью предотвратить попытки «восстать из могилы». Останки относятся примерно к XIII-XIV вв. «Кости были найдены на территории бывшей резиденции епископа, - делятся археологи. - Рядом с местом находок раньше стоял готический собор».

С кирпичом во рту: в Польше найдены «вампирские» захоронения Антропогенез, антропогенезру, наука, вампиры, средневековье

На фото: Череп мужчины, зажатый между двумя камнями.


Два из трёх скелетов, мужской и женский, имеют сходные особенности: с помощью острых предметов им были нанесены различные увечья. У обоих скелетов - отверстия в позвоночнике. Скорее всего, кто-то пытался их «прибить» к земле. Женщина похоронена лицом вниз - считалось, что это не позволяло покойникам вылезти из могилы. Колени умершей были намеренно сломаны. Скорее всего, при жизни она страдала кифозом - искривлением верхнего отдела позвоночника. По словам учёных, её горбатость пугала окружающих. Вероятно, её боялись даже после смерти. Обезглавленный и расчленённый мужчина, видимо, тоже страдал горбатостью.


Третий скелет принадлежал мужчине лет 30-35. Его голова была зажата между двумя камнями. Отверстие в позвоночнике так же указывало на то, что люди боялись: мертвец восстанет и выйдет из могилы. «Его кости кажутся нормальными, на них мы не увидели никаких признаков болезни», - комментируют учёные.

Показать полностью 1
2770
А в чём разница?
149 Комментариев  
А в чём разница?
328
Рыжий вампир
10 Комментариев в Котомафия  

Мои кот и кошка))

Рыжий вампир кот, вампиры, Кот кошка
37
Вот, блин...
4 Комментария  

Сегодня сын сказал мне:

Проблема телескопов в том, что в них используются зеркала. Поэтому мы никогда не увидим космических вампиров.

Вот, блин... вампиры, космос, телескоп, космические вампиры
99
Вампирский новый год
16 Комментариев в Мир Ведьмака  
Вампирский новый год
27
Ван Хельсингу в помощь
9 Комментариев  
Ван Хельсингу в помощь
329
Трамп 2020
13 Комментариев  
Трамп 2020 9gag, Трамп, Улица Сезам, вампиры, Политика

Перевод: Когда кто-то говорит "Не могу поверить что он будет президентом 4 гребанных года"

170
Тайга, страшные истории.
27 Комментариев  

Вчера решил зайти в гости к моему однокашнику, - пару месяцев его уж не видел, а тут новогодние праздники выдались - дай думаю, заскочу. Открыл двери, заходи - говорит, соскучился. Ну мы на кухню, холодильник открывает - жена, говорит, наготовила - закуски есть, так что посидим. Налили, выпили, закусили, повторили.. Ну, говорю, рассказывай, как оно? А он прищурился, потом глаза опустил, рюмку в руке теребит.. Знаешь, говорит, Коля.. мы с тобой с детства друзья, мне такая жуть на работе досталась - как клубок начали раскручивать - я думал мне до дурдома недалеко. Ты ж знаешь, я работаю не первый год, до этого Афган, - я там насмотрелся, ты ж знаешь, - а тут такое, что я такого животного страха ни разу не испытывал. Это я сейчас уж отошел немного, а лейтенант у нас, что со мной был - так тот вообще в запое. Ты ж знаешь, у нас что за работа, но такого..

- "Володя", говорю, "давай, выкладывай, только если можно, без ваших протокольных подробностей про рост и вес трупа?"


В ответ тяжелый взгляд.. - "Наливай", говорит.., "только поверь, что всё что я расскажу - всё что я видел - это правда, заключение то мы другое конечно дали - а то на этом бы моя служба быстро закончилась."


"Да что, ты, я ж тебя с детства! Да давай уж!"


- Так вот в октябре, в самых первых числах так мол и так - пропали люди - три парня по двадцатьсемь лет примерно каждый, написали родственники заявления, что мол уехали в лес какая-то археология мол, обещали, что будут в субботу, а их нет, мобильные молчат, ну во вторник то и спохватились.. Ну и пошло поехало и выяснили, что ребята скорее всего чёрной археологией занимались - ну металлоискателем всякое барахло по лесам искали, грубо говоря. Случай, думаю, понятный - нашли, думаю - пару килограмм, или в костёр - или просто - вобщем не редко кто подрывается на подарках войны. Трупы надо бы найти - куда уехали - никто не знает. Хотя, может и просто где запили или ещё что, но уж третий день нету - не шутки. Брат одного из парней младший говорит в компьютере карты есть - туда и гляньте. Ну у меня помошник помоложе - что-то там соображает, высмотрел, по датам чего-то нашел, вот, говорит - сюда. Ну мы районным, они - нам, суд да дело, говорят - едьте, есть ваши, трое, только вас нужно, без шуток говорят. Короче, нихрена не понять - мы группой туда. Оказалось - далековато ехать, глушь, лес там такой мрачный, по карте водила замучался выбираться, и проехать проблема - подвес не очень для тех мест. А с нами местный их был лейтенант. Как сел в машину, - здрасьте, мол, а бледный какой-то, молчаливый, - я говорю, да брось ты, не уж то мы прям из Москвы такие страшные? А он говорит - вы на месте ещё не были, - мы там не трогали ничего, товарищ майор, вы глянете, а там и поговорим. Ну я думаю - эка ты зелен ещё, братец. Ну проехали тот лес к середине дня, выезжаем на поляну, вид конечно открывается - мрачное место, - крест поломанный у дороги стоит, вдали церквушка виднеется - там деревня заброшенная была, по справкам так и не установили когда там последние жители были. Приехали, - избы обветшалые, крыши сгнили восновном, церковь деревянная только неплохо выглядит. Внедорожник стоит зелёный. Так что, говорю, где тут твоя жуть деревенская? А лейтенант, его Саша звали, говорит - пожалуйста за мной, товарищ майор. Ну мы за ним. Подходим к церкви, а она вблизи совсем мрачная - как нависает прямо.. Ты ж знаешь, я в эти дела не особо верю, но когда в городе - совсем другое чувство, а там как-то.. как-то глубже это всё, значимее. Так вот входим. Лежит один, лицом вниз, ногами к дверям. Ну эксперт наш то да-сё-фотографии, а как перевернули - тут что я, что он побелели, а лейтенант на улицу выбежал - блевать. Выражение лица - я такого на войне не видел, это не то, что страх, ужас.. я даже не знаю как описать. Ну, думаю, мало ли чего я не видел. Давай выяснять картину. Осматриваемся - церковь - пустота внутри, окна только, да тьма наверху, под куполом. Ничего больше нет - голые стены и пол каменный. Что, говорю, Никитич, что по трупу? А он трясётся.. Я говорю - Да что такое? Он говорит - у него кости дроблены.. Я говорю - чего?! Кости, говорит, дроблены - я у него ни одной целой кости не могу найти - даже череп по кускам - но в коже, и крови не видно нигде. И трясется. Я, говорит, покурить выйду.. Да тут кури, говорю. Как оно так возможно? - Не знаю, говорит, невозможно оно никак. Что дальше, говорю? Давай дальше! В левом кулаке нашли зажатый нательный крест, в кармане джинс - бумажник и карточки на имя Вадима Е. - это оказался сын заявившего о пропаже. больше никаких телесных повреждений, - только на подушках пальцев запёкшаяся кровь, как позже установлена - этого погибшего. Рядом были обнаружены куски здоровой чуть ли не балки, дубовой. Как позже выяснили - засова. Такое чувство, что погибший пытался укрыться от кого-то в церкви, закрыл двери на засов. А этот кто-то.. Ты знаешь, Коля, ты меня извини, буду говорить прямо так как думаю - а это что-то сломало засов.. На внутренней стороне дверей крест выцарапан - свежий, это его тот парень царапал - под ногтями грязь и древесина гнилая.. Я тогда ещё подумал - что же это с той стороны дверей должно быть, что бы своими ногтями по дубовой двери крест царапать? Как именно был умертвлён погибший ни я, ни эксперт, ни в лаборатории однозначно установить не смогли, позже переделали в "взрывной волной", хотя какая там волна. Налей, Коля. Ага, давай, за здоровье.


Так вот - вышли мы из той церкви, курим, да друг на друга смотрим. Что, говорю, Саня - ну к лейтенанту местному обращаюсь, - что думаешь то? А что думать, говорит, - крест видели при въезде сломанный? Знаете же что означает. Нет, говорю, откуда мне знать? Совсем, говорит, вы в Москве там от жизни оторвались - у нас каждый ребёнок знает, что это оберег, и если он сломан.. - Да погоди ты, Саня, говорю - обереги оберегами, а трупы - трупами. И мы с тобой не в лаборатории аномальных явлений работаем, а в органах. Тут убийство есть, и наша работа какая? Правильно, вот и давай займёмся работой.


Вокруг крыльца церкви всё обшарили - следов нет, - да какие там следы - трава да листья. Слева - могилы, кресты перекошены на некоторых, все заросли бурьяном и травой, надгробных камней почти не видно. Товарищ майор, - это уже мой лейтенат говорит - с другой стороны церкви - там могилы разрытые. Мы туда. Ну и зрелище - две разрытых могилы, в них кости, досок сгнивших обломки - гроб. Лопата рядом валяется, - и следы ботинок, два человека были. Ничего особенного вроде. И тут смотрю - а надписей на надгробиях нету. Кресты высечены, а надписей - нету. Отошел к церкви - глянул на другие - есть надписи, имя-отчество, - вернулся - говорю - тут же надписей нету! А Сашка мне - да ведь они за оградой похоронены. И что, говорю? Как что? - отвечает лейтенант, как думаете, товарищ майор, почему их не со всеми хоронили, а за оградой? Почему? говорю. А он - самоубийцы это или ещё чего. Вобщем, не при боге были. Все при боге, говорю, и давай вообще со своими этими штучками завязывай, хорошо, лейтенант? Володя, - меня Никитич окликнул - смотри что нашлось. - Подхожу - он в руках палку полусгнившую держит заточенную. Это отсюда, говорит, кол это, Вова. Тут мне холодеть начало, - я говорю - какой кол? Сажали на который? Нет, говорит, слишком короткий, что бы сажать на него. А лейтенант крестится рядом стоит. Товарищ майор, может поедем отсюда? Товарищ майор, плохое это место! Я говорю - замолчи, ты же на службе! Отставить панику! они хоть люди, Никитич? Тот смотрит на меня - ну вы даёте, а кто ж они? И я думаю - ну чушь спорол. А Никитич всё ж взял череп, повертел в руках, кости какие-то, - говорит - люди, кто ж ещё то? Мужчина, примерно тридцать лет.. Второй.. Ладно, говорю, ты давай тут смотри, а мы дальше пока.


Куда идём? - спрашиваю Сашку. Ко второму идём, товарищ майор. С машиной что? Машину смотрели - смотрели, ничего особенного. Своему лейтенанту говорю - иди машину глянь да давай ка мне версию думаю - что тут и почему так. Вернул к машине, а мы с Сашкой дальше пошли. К избе подходим - крыша почти целая, стены крепкими выглядят, - только замшелые все, - следов никаких не видно. Крыльцо резное, но полусгнившее уже. Я туда, - дверь толкаю - не идёт. Лейтенант говорит - в окно гляньте. Подошел, смотрю - висит. Тьфу ты, опять ерунда какая-то.. Двери почему не открываются, говорю? Засов.. - поперхнулся лейтенант, - не сломали, видимо. В окно пролезешь, откроешь? - Пролезу, говорит. Влез, открыл.. Зашли. За Никитичем пошли, говорю. А по дороге думаю - если туда лейтенант влез, - чего ж оно туда не влезло? Или от кого он запирался то? Когда их тела забирать будут? - Завтра. - Ясно. Никитич, там ещё сюрприз! Мы вышли за церковь - смотрю и не вижу Никитича. Никитич, кричу, ты где? Тишина. Алексей Никитич вричу уже громче! Никитич! Ору уже просто. Мобильный достал - связи нет. Прибегает мой лейтенант - говорю Никитича не видел? Нет, говорит - я у машины был. Ну, думаю, куда старый чёрт попёрся.. Следов нет.. Никитич, кричу! А сам думаю - ну что ж делать то? И стою растерянный как ребёнок.. ну представь, что делать то? Мобильный не ловит - как к нему? Никитич, кричим уже вместе. Вид глупый абсолютно - взрослые дядьки - а начинаем паниковать и теряться. Ну и думаю - надо же что-то делать! Стрелять - потом за патроны отчитывайся. Ну пошли по деревне искать - да там той деревни пара десятков домов.. - Походили, покричали - тихшина в ответ. Лейтенант говорит - там ружъе в машине есть - можем из него стрелять. Мы туда - два выстрела вверх дали - в ответ ничего. Я, Коля, ну пойми - не знаю что делать! Ну как так - пропал человек? Был только что тут - взрослый, трезвый, пропал - и даже по мобильному не позвонить! А кругом лес и эта чертовщина..


Даже и думать не знаем что - отошел бы недалеко - так выстрелы бы услышал - обязательно вернулся, а тут где-то был бы - тоже выстрелы бы услышал. Что делать!? И тут слышу лейтенанта - да вот он! Оборачиваюсь - вдалеке, метров триста стоит Никитич. Ну, думаю, напугал же. И где только лазил. А он разворачивается и обратно в чащу.. У меня крик на полуслове оборвался - только выдал "Ники.." и всё - стою, не могу сообразить. Думаю - может он нашел чего там? Ну мы туда, за ним - добежали, запыхались - на месте кричу - "Никитич", а в ответ тишина. Сашка крест нательный вытащил, - поверх формы висит, - и стоит бубнит молитву какую-то. Я кричу - "Никитич, твою мать, брось шутки, старый чёрт!" а в ответ - тишина. И тут, Коля, знаешь, такое чувство за горло взяло - безысходности, Коля. Что ничего я не могу поделать - ничего. Стою, а руки как скованы. Никитич, кричу.. но уже как-то сдавленно.. чуть не сквозь слёзы. Достал ПМ, передёрнул, и в чащу. А меня за рукав Сашка схватил и кричит - не ходите туда, товарищ майор, не ходите, это нечистый, товарищ майор! Думаю - да что за.. надо брать себя в руки. Возвращаемся, говорю, к машинам. Вернулись. Думаю - что ж делать?! Мобильный не ловит - нас сюда искать никто не поедет, а уже сумерки через пару часов. Ну, надеемся, что это у Никитича шутки такие.. и если через два часа его не будет - Сашка, берёш машину и гониш за подмогой - будем искать, прочёсывать, только за чертовщину ни слова - а то мало ли что подумают. А пока давай третьего глянем и подумаем над версиями произошедшего..



Давайте, глянем - как-то по-дурацки хихикнул лейтенант. Господи, а с тем что же - думаю. А с тем - ну его точно не нашли, но я думаю, что знаю где он. Идёмте. Привёл нас лейтенант за церковь, пробрались кустами - там, ага, холмик земли, следы - натоптано. Чьи следы, спрашиваю? Тех двоих, что мы уже видели. Ну что, копаем? говорю, - тащи лопату. А лучше стой, давай все туда пойдём - надо вместе держаться. Сходили за лопатой, ну начали копать осторожно.. Чуть сняли грунта - палка торчит.. обкопали - дальше тело. Ну я аккуратно разгребаю, - да, труп. Труп парня, третьего того. На животу лежит, Коля, а занешь что у него из спины торчит? Кол. Кол, самый настоящий кол, кровь запёкшаяся на одежде. У меня аж в глазах помутнело.. Бросил лопату, пошли на крыльцо церкви.. Сел на ступеньки, закурил. Смотрю на лейтенанта моего - белый весь, лицо мокрое - ну что, говорю, какие есть версии? - Убили - мямлит.. Убили его что бы не делить найденное, а труп решили закопать.. Я говорю - что ты мелешь? Его закопали, а сами - один повесился, а другой - тут я вспомнил про мешок с костями и замолчал.. Имеем - два трупа со следами насильственной смерти, одно самоубийство. Так, следов было двоих человек - значит первым погиб тот, что с колом. А почему он вниз лицом? А почему они его вообще закапывали? Ты себе представляешь - вбить кол в человека и его закапывать - лучше бы уезжали отсюда побыстрее! Ты машину проверял ихнюю - бензин есть, заводится? - Да, всё работает, говорит.. Да что ж в голове ничего не клеится, думаю.. - и тут слышу шёпот Сашки - "этот.. ваш.. Никитич".. вскакиваю, - смотрю - точно, Никитич на опушке - но уже с другой стороны..


Смотрю - стоит, в нашу сторону смотрит. У меня мурашки по коже. И не знаю - кричать не кричать.. Смотрю - приближаться начал. Я стою в растерянности - ну думаю, всё же надо в его сторону идти. А Сашка крестик снял, зажал в лейвой руке, в правой ПМ сжимает. Ну мы к Никитичу. Идём медленно - а он вроде как быстрее начал. Мы остановились - а он прям бежит к нам. Метрах в десяти остановился - стоит, дышит тяжело, мы стоим - у троих ПМы, уже чуть-ли не на Никитича направлены. Я говорю - Никитич, ты что ль? А он смотрит и молчит. У меня начинают нервы сдавать - я кричу - Никитич, твою мать, это ты? Он хриплым голосом - я это, Володя, я. И тут он опускается на одно колено и тяжело падает. Мы стоим - боимся пошевельнуться.. Лейтенант молитву читает - а я чувствую, что крыша уже дёргаться начинает и такое чувство, ну знаешь, Коля, как в книгах пишут - "будто это сон всё, будто не со мной" - вот так и кажется - ну что за ерунда, как-то всё несуразно.. Лейтенант мой к нему подошел - я с ПМом стою - пульс пощупал - живой говорит, но пульс слабый - ну тут мы подбежали, перевернули - глядишь он глаза открыл.. Володя, ты? - говорит. Я, кто ж ещё то? Вобщем, он просто в обморок упал, - подняли, дошковыляли до церкви - дали попить, он уже вроде в чувство пришел. Спрашиваю - где ты был то!? Говорит - осматривал я те могилы, - как смотрю - ты, Володя на опушке - у края леса - и рукой машеш. Думаю - ну чего там? Вроде в другую сторону ушел. Ну я к тебе. А ты всё машеш и отходиш вглудь леса - я за тобой - а ты опять дальше, шагов на пятьдесят отошел - я к тебе. А ты за дерево - и исчез. Мне похолодело - развернулся, обратно бежать - а не вижу обратной дороги. Бежал так минут пять - должен был уже выбежать обратно - нет, только смотрю - под ногами сыро становится - да ведь болото это. Вправо глянул - камень стоит огромный, чёрный. Чем-то на стол похож - квадратный такой, будто его кто сделал специально. Солнца нет - не знаю как ориентироваться - ну я обратно побежал - бегу-задыхаюсь, через пять минут прибегаю опять к тому же камню, но с другой стороны! Как так думаю - что за чертовщина - и уже паника начинается! А тут из-за камня ты выходишь.. и ко мне медленно приближаешься.. Я смотрю - а лицо у тебя такое мертвенно-бледное, ну не твоё - я оттуда побежал - не пойму куда - бегу и всё - ужас. Слышу - два выстрела - я на них. Прибежал опять к тому болоту с камнем - я уж и кричал - да вы не слышали, видимо.. бежал - и опять смотрю - камень этот проклятый и болото. У меня аж слёзы на глазах.. завыл.. стал молитвы вспоминать - а не помню ни одной - не крещёный же я. А смотрю краем глаза - ты, тоесть оно - опять ко мне приближается - я закричал - бегу и прошу господа как могу что бы избавил от наваждения - и тут выбежал на опушку - только не пойму куда.. - а смотрю - вдалеке ты и лейтенант - думаю, а пропади оно всё - и к вам. А дальше вы знаете..


И что ты, Коля, будешь делать? Массовый психоз? Галлюцинации? Может какие отравляющие вещества в войну тут применили.. Я говорю - давайте-ка отсюда собираться, хватит с нас этой ерунды - завтра надо брать солдат что-ли - прочёсывать район, документы какие-то по истории этой деревни поднять - да и может это вообще не наше дело, а другого министерства. Желания оставаться там естесственно ни у кого - быстро в машину - и оттуда. Как в город приехали - меня жена испугалась - говорит, Володя, что с тобой?! А яв зеркало глянул - даже волосы седые есть. Уснуть не мог - и чуть рассвело - я к начальству, так мол и так, он наорал - говорит - понапивались там что-ли? Иди, говорит, - пиши, и жди. А потом приехали двое из.. оттуда, Коля, куда раньше не желательно было даже раз попасть, попросили описать всё в деталях, подписал о неразглашении и больше, слава богу, даже вспоминать не хочу об этом деле. Версии у меня нет - есть только один вопрос - те двое сказали, что повешенного никакого не было обнаружено, а был обнаружен труп, со следами удушения и.. отсутствием внутренних органов. Живот был разорван - и печень, сердце - этого не было. А ещё Никитич говорит, что следов там от четверых человек было, Коля.. остался там кто-то, или поселился... упокой, господи, его душу.


***


История написана с реальных слов, однако, описание поездки "археологов" выдумано - для художественности.


http://www.yaplakal.com/forum7/st/500/topic1506574.html

Показать полностью


Пожалуйста, войдите в аккаунт или зарегистрируйтесь